Власть и прогресс - Саймон Джонсон

Конкуренция с Китаем ударила прежде всего по отраслям производства с низкой добавленной стоимостью: текстилю, одежде, игрушкам. Автоматизация, напротив, концентрируется в отраслях с высокой добавленной стоимостью и высокими зарплатами: в автопроме, электронике, металлургии, химической промышленности, а также в офисной работе. Именно сокращение рабочих мест в этих отраслях играет ведущую роль в росте неравенства. В результате, хотя конкуренция со стороны Китая и других стран с дешевой рабочей силой снизила занятость на производстве в целом и внесла свой вклад в стагнацию экономического роста, главным двигателем роста неравенства в зарплатах остается именно направление развития технологий.

Эти новые тренды в технологиях и в торговле уже опустошают местные сообщества. Многие районы в индустриальном «сердце» Соединенных Штатов – такие как Флинт и Лэнсинг в штате Мичиган, Дефайанс-Сити в штате Огайо, Бомонт в Техасе – специализировались на тяжелой индустрии и предлагали работу десяткам тысяч «синих воротничков». После 1970 года, когда рабочих на заводах начала стремительно вытеснять автоматика, эти города и сообщества вступили в период упадка. На другие районы, специализировавшиеся на легкой промышленности, – Де-Мойн в штате Айова или Рейли-Дархем и Хикори в Северной Каролине – столь же разрушительно подействовала конкуренция с дешевым китайским импортом. Будь то из-за автоматики или конкуренции с импортом, сокращение рабочих мест на производстве снижает доходы работников во всей местной экономике и снижает спрос на оптовую и розничную торговлю и другие услуги. В результате порой целый регион погружается в глубокий и долгий экономический спад.

Потрясение от этих региональных эффектов выходит за чисто экономические рамки и демонстрирует нам в миниатюре проблемы, с которыми сталкивается сейчас экономика США на национальном уровне. С исчезновением рабочих мест на производстве умножаются социальные проблемы. Падает число браков, возрастает количество внебрачных детей, в наиболее пострадавших сообществах распространяются проблемы с психическим здоровьем. Говоря шире, потеря работы и ухудшение экономических возможностей, особенно для американцев без высшего образования, – по-видимому, основная причина, ведущая к тому, что экономисты Энн Кейс и Энгус Дитон называют «смертями отчаяния», – преждевременным смертям от наркотиков, алкоголя и самоубийств. Отчасти в результате этих смертей средняя продолжительность жизни в США в последние годы снижается – в новейшей истории западных стран дело неслыханное!

В некоторых популярных дискуссиях о росте неравенства можно услышать слово «глобализация» как некое отдельное объяснение, конкурирующее с «высокими технологиями». Часто при этом подразумевается, что высокие технологии неизбежно ведут к неравенству и их не остановишь, а вот с глобализацией и конкурентным импортом в США из стран с дешевой рабочей силой (но в остальном вполне развитых) еще можно что-то сделать.

Это ложная дихотомия. В развитии высоких технологий нет ничего рокового и неизбежного. Технологии увеличивают неравенство прежде всего из-за решений, которые принимают компании и другие влиятельные акторы. А глобализация так или иначе неотделима от технологий. Ни бум импорта из стран, находящихся от нас за тысячи миль, ни сложные глобальные сети поставок, включающие в себя офшорные предприятия в Китае или в Мексике, не были бы возможны без прорывов в коммуникационных технологиях. Благодаря цифровым инструментам, позволяющим отслеживать и координировать деятельность удаленно, компании реорганизовали производство и вывели за рубеж многие задачи по изготовлению и сборке, которые прежде выполнялись на родине. И в процессе сократили множество мест для полуквалифицированных «синих воротничков», таким образом обострив неравенство.

В сущности, глобализация и автоматизация идут рука об руку; за обеими стоит одно желание – снизить стоимость труда и задвинуть рабочих куда-нибудь подальше. С 1980 года политические процессы и отсутствие на рабочих местах серьезных противодействующих сил облегчают и то и другое.

Автоматизация, офшоринг и конкуренция с китайским импортом влияют и на экономики других развитых стран, хотя в более тонких формах. В большинстве европейских стран традиция коллективных переговоров не дошла до такого жалкого состояния, как в США. В скандинавских странах сохраняют влияние профсоюзы. Не случайно, хотя уровень неравенства возрос и у них, падения реальных зарплат, столь характерного для нынешних трендов рынка труда в США, они не испытывают. В Германии, как мы увидим далее, компании нередко перемещают работников с мест «синих воротничков» на новые должности, что свидетельствует об ином, более дружественном к рабочим направлении развития. Во Франции минимальные зарплаты и развитые профсоюзы также снижают рост неравенства, хотя и ценой намного более высокой безработицы.

Но в целом, даже со всеми этими оговорками, тренды развития в большинстве западных стран более или менее одинаковы – и влекут за собой схожие последствия. Красноречивее всего выглядит то, что специальности рабочих и клерков почти во всех индустриализированных экономиках переживают упадок, и соответствующие рабочие места стремительно сокращаются, сводя на нет мечты об общем процветании.

Все это ставит перед нами два очевидных вопроса: как бизнес сумел добиться такой победы над рабочим движением и выиграл для себя право делать что пожелает? И почему технологии сделались врагами труда? Ответ на первый вопрос, как мы увидим, связан с серией институциональных трансформаций в США и других странах Запада. Ответ на второй тоже основан на этих институциональных изменениях; но тут в игру включается новый фактор – явление нового утопического (на самом деле скорее антиутопического) видения цифрового будущего, которое и подталкивает технологии и практики на все более антитрудовой путь. В нескольких следующих разделах мы поговорим об институциональных изменениях, а затем вернемся к тому, как идеалистическая хакерская этика 1960–1970-х переродилась в оправдание разорения и бесправия простых людей.

Либеральный истеблишмент и недовольство им

В предыдущей главе мы видели, как после 1930-х годов между бизнесом и организованным рабочим классом в США установился своего рода паритет. Он обеспечивал как бурный рост зарплат во всех секторах и на всех уровнях, от неквалифицированных до высококвалифицированных рабочих, так и в целом благоприятное для рабочих направление развития технологий. В результате политический и экономический ландшафт Соединенных Штатов в 1970-е годы выглядел совершенно не так, как в первые десятилетия XX века. Ушло время самодовлеющего политического и экономического влияния мегакапиталистов вроде стального магната Эндрю Карнеги или владельца Standard Oil Джона Д. Рокфеллера.

Ярким признаком свершившихся перемен можно назвать движение по защите прав потребителей, возглавленное Ральфом Нейдером, чья книга «Небезопасно при любой скорости», изданная в 1965 году, стала манифестом активистов, требующих от корпораций отвечать за свои действия. В данном случае активизм сконцентрировался на производителях автомобилей, но в целом мишенью Нейдера были пороки любого бизнеса, особенно крупного. Нейдер не раз повторял: «Чем для викторианской Англии был секс, тем для нас стала реальность Большого