Блокада - Анатолий Андреевич Даров

тишиной. Это была неслыханная тишина. И все были дома. Больше, чем все. На Басовой кровати лежала, тихо дыша, Сара. Будто лежало одно ее лицо, отдельно от тела, укрытого одеялами, – лицо старухи-египтянки, мумийное лицо.

– Говори же, – резко сказал Бас.

Но Сара молчала, будто затаив дыхание. Нет ничего величественней и страшней молчания голодных. Такое молчание будто подчеркивает тишину, тоже голодную, изголодавшуюся по теплым и улыбчатым, сочным, полновесным, одним словом – сытым, звукам.

– Молчание номер два, – хоть и дрогнувшим голосом, но сострил Саша, и Сара, всегда его почему-то недолюбливавшая, будто озлясь, заговорила, и каплеобразные ее слова рассекли плотный занавес молчания на части, и оно спало лохмотьями и обрывками фраз.

…За столом сидел следователь, под столом краснела электрическая печка. Круглое опухшее лицо «внутреннего» капитана – как прохудившееся ведерное дно, потому что глаза – пустые дыры, и рот без зубов – наверно, выпали от цинги.

– Вы обвиняетесь в шпионаже в пользу немцев, – сказал он, – но мне сегодня что-то нездоровится…

На этом допрос был окончен. Сару отвели в камеру.

Только после четвертого допроса Сара заставила следователя признаться: ищут шайку фальшивомонетчиков, подделывающую талоны. В одной только кассе у Сары было найдено около тысячи фальшивых «Сахаров» и «Круп».

– Нет, это не наших рук дело, – сказала Сара, – но, раз вы обещали поскорее выпустить меня, я покажу, как работали мои знакомые, недавно умершие.

Капитан принес тушь и перо, и сам, на своей карточке, под руководством Сары, вырисовывал: «Масло».

– Жаль, что я раньше не знал, – сказал он, как бы в шутку, – ведь так просто! А думали, идиоты, что типографским способом. Сколько человек до смерти забили…

Он увлекся, посмеивался сначала тихо, потом громче и, наконец, захохотал. Сара заглянула в его глаза – просительно, как все «подопытные», снизу вверх. Глаза его уже не были пустыми. Они наполнились безумием.

– Вот как просто, вот как просто, – бессмысленно повторял он. Потом как будто успокоился, откинулся на спинку стула – самодовольным движением, как показалось Саре, – громко, словно сыто, икнул и повалился со стула на пол.

Сара взяла со стола его продкарточку, спрятала под платье, и только тогда тихонько заголосила: «На помощь!».

– Вот и эта карточка, – Сара подала Басу скомканный листок, и все по очереди, но бережно держали ее в руках, рассматривали, нюхали, шевелили губами: считали талоны – сколько и на что.

– Потом несколько дней меня не брали. Сидела, гадала: умер этот самый худоглазый, или нет. Если нет – жаль карточку отдавать. Легче самой умереть. Главное, похлебку почти каждый день давали и кусочек хлеба. Сидела, писала стихи под Ахматову и прятала под подушку. Наконец, другой следопыт пришел сам ко мне в камеру, он был тоже пухлый от голода и явно сумасшедший… Даже – вы не поверите – грозил меня изнасиловать. Обещал показать камеру людоедов, где они пожирали друг друга. Если не признаюсь, что шпионка, уверял, что бросит к ним на съедение.

Не знаю, может, врал?.. Потом пришел ко мне какой-то важный, сытый, сам довел меня до ворот, сказал: «Катись колбасой»…

– И «катись колбасой» – номер два, – сказал Саша уже с большим подъемом. Сара, будто снова озлившись, умолкла. И уснула, словно накрытая тяжелым и теплым вздохом Баса.

Прошло несколько небывало осадных для общежития дней. Никто никуда не ходил. Только за хлебом – по очереди, и тут же медленно сжевывали хлеб, как жвачку, – вот и все движение. Один Бас ходил за дровами, воровал их у развалин, рискуя жизнью: развалины не есть что-то раз навсегда рухнувшее, они живут своей, разваливающейся жизнью дальше, и горе увлекающимся, роющимся под хмурыми пизанскими стенами.

Сара не вставала с постели. По утрам Бас разжигал буржуйку и преподносил Саре на огромной дощатой ладони горку хлеба – от каждого по кусочку. Кусочки были названы «отсебятинками». Сара морщила черный, длинный и пухлый нос, теперь уже явно еврейский, это означало и благодарность, и умиление.

Бас уверял ее, что она все еще «дьявольски-жидовски красива», но все видели: от прежней Сары остались одни так нзываемые «крючковатые» ресницы, известные всему институту. Первым их обожателем был всегда Бас. Немного осталось и от него. Но над глазами стального цвета, будто отлитыми из небьющегося стекла, еще грозно мохнатились брови, да усы давно завились в полное колечко. Осталось еще интереснейшее беспризорное прошлое, о котором Сара могла слушать часами, а он рассказывал сутками. Но порой и он уставал или уходил за дровами, и его сменяли Саша со своей «шпионской» встречей и Дмитрий – с «людоедовской». Сеня Рудин рассказывал только о свежевании нерабочего скота, а Вася Чубук, недавно прозванный «чубаковатым», полураспевал молитвы. Но молитвенное его настроение не нравилось Саре, да и самого его не спасало, если не наоборот, от начинавшегося голодного помешательства. Он вдруг обрывал молитву и говорил, заикаясь, будто расставляя прерывистым голосом крепкие знаки препинания:

– Я бы сейчас, т-ггы бы сейчас с-сало с-з салом ел б-бы, – и повторял, смежая веки: – д-да, с-сало с-з салом.

Сара все не вставала с постели. Когда Бас уходил, она тосковала. Встречала его долгим, как продолжение длинных ресниц, взглядом. Если утомлял историями, прерывала:

– Эх, помолчать бы… – и Бас молчал.

– Перешептываются, – уважительно замечал Саша. – Он ей – бровищами, она ему – ресничками морг, морг… Кстати, всем нам недалеко до морга.

Перед сном Саша всегда делился своими воспоминаниями, хотя никто его об этом не просил. В воспоминаниях его чаще всего плавала почему-то селедка. Утром он сообщал, что ему снилось. Сны были удивительно скромные: суп из белковых дрожжей, конская голова, шоколадная плитка столярного клея, какая-то туманная жидкость, похожая на денатурат. Все это были не творческие сны, и чтобы чем-то их украсить, однажды он объявил, что видел «священные руки повара с розово-сосисочными пальцами». О Тамаре он забыл: она ему даже не снилась. Подтрунивал над Дмитрием.

– Я твои такие частые чистые любви выведу на чистую воду… Я тоже хорош! Но ведь мне эта шпионочка понравилась той минутной нравственностью, понимаешь ты, в которой ничего не может быть безнравственного.

Дмитрий ждал Тоню. Она не пришла ни в назначенный день, ни позже. Он ждал с отчаянной надеждой. Надежда уходила. Отчаяние оставалось. Саша успокаивал:

– Плюй на все и береги свое драгоценное здоровье, как говорила моя мама, вечно недовольная мной и советской властью. А папаша прибавлял: «Ешь – потей, работай – мерзни: симуляция – залог здоровья».

Всегда и во всем хороша и нужна правда, но не в любви, в тюрьме или кошмарах народных бедствий. Знай