Дорога жизни - Елена Тихомирова

Грозный граф Мейнецкий был встревожен, и всё вокруг в нём эту тревогу поддерживало. Даже сообщение Его величества о срочном созыве совета королей (о созыве, а не о тайно вынесенном приговоре!) не принесло успокоения. Пусть у Германа Грумберга отлегло от сердца, так как за свою жизнь и за жизнь семьи он мог больше не переживать, услышанное заставило его мысли устремиться в другом неприятном направлении. Ему нисколько не сделалось легче, но всё же не потому он являлся первым королевским советником, что умело наводил панику. Лицо Германа Грумберга продолжило выражать сосредоточенность и серьёзность, его слова звучали обнадёживающе, а потому король Верлонии перестал испытывать тревогу столь ярко. В назначенный час монарх зашагал в сторону ритуального телепортационного круга уверенно, даже воинственно.

На боевое настроение Ричарда Пятого всерьёз повлияла не только речь Германа Грумберга, но и недавние события. Сообщение о созыве совета королей Лиадоллом (Лиадоллом, который в принципе на такие сборища ни разу ещё не явился!), а также накануне отправленное дипломатическое письмо навели его на мысль, что светлые эльфы далеко не Верлонию себе в союзники выбрали. Более того, личная трагедия тоже мало сопутствовала лёгкости мыслей. Несмотря на старания лучших целителей, действия Её величества по прерыванию прежних беременностей не прошли бесследно. Принц Верлонии родился слишком рано и прожил всего три недели. Он мог бы дожить и до более существенного возраста, но вердикт целителей был однозначен – слабый слух, плохое зрение в будущем, предпосылки к умственным проблемам… Ребёнок не был виноват в том, что не до конца сформировался в утробе, и всё же его отец был вынужден принять болезненное решение поддержание жизни в своём наследнике прервать. То ещё испытание для человека, который не только сам по себе хотел детей - продолжения династии от него требовала целая держава. Подобное морально давило. Проблемы как-то происходили одна за другой, и из-за этого, шагая по коридору, Ричард Пятый грозно сопел носом. Он даже чем-то походил на буйного быка, которому показали красное полотно, а потому Герман Грумберг, поглядывая на своего правителя, невольно думал, что вот уж не зря некогда повелось, чтобы на совет королей монархи прибывали совместно с каким-либо советником.

«И хорошо, что он выбрал меня, - при этом рассуждал про себя Герман Грумберг. – Не хотелось бы мне узнать о том, что я могу услышать, даже на час позже».

Как и любого семейного человека, а также человека богатого, знатного, нынешнего графа Мейнецкого всерьёз волновало будущее его рода. Причём настолько волновало, что в настоящем он поставил благо родины ниже собственных нужд. В случае самых дурных событий Герман Грумберг не был готов терять сына, чтобы подтвердить наличие положенного для его происхождения и должности патриотизма. Да и ему самому ничуть не хотелось идти ко дну вместе с Верлонией, а потому во многом нынешние действия королевского советника обуславливало именно это. Однако, король об этом пока ничего не ведал. Он считал, что выбрал себе в компаньоны не просто верного подданного, а давнего друга, и оттого каждый его шаг, каждый жест, каждый поворот головы дышал уверенностью. Ричард Пятый величественно занял положенное ему в круглом зале место. Герман Грумберг, как тень, встал сбоку от него. Ладонь графа Мейнецкого при этом легла на резную спинку кресла, как если бы он желал показать Его величеству насколько готов оказать ему любую поддержку.

Вскоре зал наполнили прочие недостающие монархи. Все они поглядывали друг на друга с подозрением, и это давало понять, что созыва никто из них не предполагал. И всё же не все места оказались заняты. Кресла правителей стран, завоёванных империей Золотого Паука, остались свободными. Их было решено не убирать из зала, покуда агрессор не будет откинут обратно за Великую Стену. Подобное должно было символизировать то, ради чего совет королей в нынешние времена должен держаться воедино. Но, на деле, для Германа Грумберга эффект вышел угнетающим. Не только этим креслам предстояло в будущем опустеть.

- Пора бы начать, - вдруг послышался голос.

Герман Грумберг не уловил, кто именно произнёс эти слова, но правитель Лиадолла согласно кивнул и, покидая уют кресла, встал в центр пространства между прочими королями. Глаз с него никто не сводил. Все нетерпеливо ждали того, что им сообщит Владыка Судеб Адонаэль Инглорион, и всеобщая тревога кожей чувствовалась.

- Не все двери в прошлое удаётся закрыть окончательно, и не всегда зло бывает явным. Иногда оно тайно подтачивает корни дерева, скрытно лишает его прежней силы и крепости, - произнёс певучий голос, столь подходящий невероятно красивому, даже женственному, облику правителя эльфов.

Право, поверить, что кто-то с такой внешностью может не только обладать властью, но и прекрасно знает как распоряжаться ею, казалось нелепостью. Однако, это было так. Все присутствующие воспринимали Адонаэля Инглориона серьёзно, никто не приподнял уголки губ в усмешке, что какой-то глупец-поэт взял и оторвал его от важных королевских обязанностей.

- Избавив себя от дроу, мы не избавились от всего их наследия, - продолжил говорить Владыка Судеб со скорбью, и на этих его словах вокруг него возникла проекция. Светлый эльф оказался будто заперт внутри огромного шара, на стенах которого возникли жуткие картины. Адонаэль Инглорион исчез для взоров королей, их советников и архимагов, но его голос продолжал звучать. – Мёртвый мир… Я говорю о мире, что некогда дроу в угоду своим страстям пытались соединить с землями мира нашего. Магия противостояния уничтожила в нём всё живое, изменила его суть, но тесная связь с ним сохранилась и по сей день. Боль и ужас, что познали его обитатели, стали нашей болью. Пусть мёртвый мир, словно неразумный подземный червь, грызёт, пьёт соки, вытягивает силу, избавить себя от него мы не в состоянии. Нас настигла месть падших. Вместо новых земель мы обрели страшное проклятие. Теперь этот чужой мир бездушно лишает жизни нас! Истоки стихий нашего мира вновь ослабли из-за его влияния. Мне скорбно это говорить, но к нам вернулась Погибель.

Виды на проекции сделались такими, что Герман Грумберг ощутил дурноту. Он бы скучающе взирал на орды нежити, на переполненные погибшими поля брани, на искалеченных солдат и многое другое. Но смотреть в полную пустоту? Видеть, как в бездну мрака крошится безжизненная земля?

- Погибель? – вдруг раздался громкий и насмешливый голос Ричарда Пятого. - Какое верное название! Нам не сложно догадаться отчего здесь звучит какая-то сказка про смерть. Не иначе Лиадолл вот-вот скажет, что для светлых эльфов есть