В верховьях «русской Амазонки»: Хроники орнитологической экспедиции - Евгений Александрович Коблик

На новом месте были уже ранним вечером, хотя из-за сборов лагеря выйти с рассветом не удалось. Николай вырубил себе березовый посох для передвижения по пересеченной местности и в своем ситцевом клобуке стал еще больше смахивать на скитающегося монаха с круглой котомкой за плечами. Привычно отставший, чтобы поснимать, Юра потерял остальных из виду перед низкотравным плакором, взял слишком вправо-вниз и забурился в криволесье верховьев реки Плотникова. Ждали и выкликали его часа полтора, наконец он добрел снизу абсолютно взмокший, тем не менее уверяя, что по вечернему холодку и теньку путь вверх оказался куда легче.

Терраска для лагеря, как мы и рассчитали, оказалась с подветренной стороны. Но, увы, она была заслонена горбом горы и каменным гребнем и от мягкого закатного света – вечерний полевой быт не поснимаешь. Первая же ночь здесь, для разнообразия, оказалась на удивление теплой, при этом безветренной и ясной. Не все же природе устраивать нам испытания!

Снова продолжилась полевая рутина, вроде бы размеренная и привычная, но с весьма напряженным графиком. Из-за промаха экипажа вертолета мы потеряли почти неделю, за оставшиеся дни нам предстояло выжать из Сухопадной и ее окрестностей по максимуму. Через день после переноса базы Николай и Юра сходили к промежуточной стоянке на седловине и притащили оставшийся там груз. Воды наконец было вдоволь, хотя бы стоячей, с тиной, от которой, несмотря на процеживание через марлевый полог и кипячение, вся еда и питье приобретали своеобразный привкус. Альтернативой стал бы глубокий спуск к ручьям в верховьях Хвоянки или Плотникова, но мы не смогли бы оттуда в полной мере исследовать гольцовый пояс, щупальцами осьминога раскинувшийся по отрогам от головы Сухопадной.

В крупноглыбистой россыпи, защищавшей нашу поляну сверху, циркали и посвистывали северные пищухи. В своих серо-рыжих линяющих шубках они казались абсолютными невидимками. Но, если набраться терпения и посидеть неподвижно, можно было засечь снующих кургузых зверьков, размером с морскую свинку, а то и разглядеть круглоухие мордочки, высовывающиеся то здесь, то там над камнями для подачи звукового сигнала. Крича, пищуха широко разевала рот и смешно дергала головой. В нишах под камнями мы то и дело находили охапки увядавших трав. Из-за привычки делать такие заначки к зимнему сезону этих симпатичных маленьких родственников кроликов и зайцев порой называют сеноставками.

По периметру террасы располагалось несколько территориальных участков гольцовых коньков. На дальнем от лагеря краю Юра нашел гнездо пары коньков с пятью птенцами в возрасте трех-четырех дней. Родители активно выкармливали выводок комарами-долгоножками и прочими насекомыми. Это напоминало процесс шпагоглотания – дрыгающиеся конечности комаров долго еще высовывались из желтых зевов малышей, силящихся их заглотить. Иногда Юра вообще не уходил далеко от лагеря, снимая то окружающие пленэры в разное время суток, то сеноставок, то семейные хлопоты коньков. Часто переключался и на макросъемку растений, благо их он знал хорошо. А днем после маршрутов, в мертвое жаркое время, он порой устраивал нам ботанические ликбезы на цветущей альпийской лужайке у палаток.

«Видите те подушки с мелкими белыми звездочками? – спрашивал Юра. – Это дриада, куропаточья трава, впрочем, вы ее должны знать, на северах бывали. А это какие-то горошки, вид точно не скажу, но засушил, потом разберусь. А вон те темные коврики – это вереск из рода филлодоце…» В эти минуты он очень напоминал манерой своего отца – Бориса Константиновича.

Белый вождь удэгейцев

С Борисом Константиновичем я встретился в свой первый день в Верхнем Перевале. Познакомил нас Костя, открывший для себя Бикин двумя годами раньше. Борису Константиновичу уже стукнуло 74 года. Коротенький серебряный ежик на круглой голове, обветренная морщинистая кожа хорошо выбритых щек и подбородка, по-детски открытый взгляд больших глаз, обрамленных неожиданно длинными ресницами. Говорил он тихим глуховатым голосом, чуть шамкая – неудачный зубной протез, который все недосуг заменить. Но рассказывал он такие интересные вещи, что дефекты дикции забывались напрочь! Несмотря на возрастные болячки, Борис Константинович старался поддерживать себя в форме – делал зарядку, с наступлением тепла ежеутренне купался в Бикине, невзирая на причуды погоды.

Вообще, выглядел он как типичный пожилой сельский интеллигент – выходя в поселок, надевал видавший виды пиджак, на голову непременно водружал шляпу или берет. Хотя Борис Константинович был на пенсии, он почти каждый день, насколько позволяло здоровье, ходил «на работу» – в расположенную рядом с домом контору лесхоза. Здесь в одной из комнат он организовал настоящий природоведческий и краеведческий музей – со множеством экспонатов на полках и в витринах, картами и фотографиями на стенах. С рядами столов и стульев для лекций и встреч со школьниками и прочими посетителями. Официально он назывался «Музей охраны природы». А на части усадьбы лесхоза Борис Константинович разбил настоящий ботанический сад с табличками – в нем росли не только деревья и кустарники, но и травянистые растения.

Как истинный краевед и просветитель, он прекрасно знал историю, географию и геологию Уссурийского края, его богатую флору и фауну. Особой его страстью были растения. Для нас ботанические экскурсии с Борисом Константиновичем стали настоящим кладезем сведений об окружающей флоре.

«Вот смилацина японская, или ложная купена, из ландышевых. А это ясенец – красивые цветы, но осторожно, выделяет ядовитые эфиры, легко обжечься! Тут калопанакс, или диморфант, – видите, листья вроде кленовые, но семейство аралиевых, родич женьшеня, реликтовое южное дерево. Это я из Владивостока саженец привез… Маакия из семейства бобовых – листья чуть серебристые и перистые, как у акаций. А вот черемуха Маака, не путать с маакией – гляньте, лист цельный, ствол напоминает скорее рябину или березу. А это тоже с юга Приморья – абелия корейская из жимолостных. Здесь у меня посажена буреинская калина, почему-то ее иногда называют бурятской, хотя в Бурятии она не растет. Хлорант восточный, или зеленчук, зеленоцвет, – очень необычное соцветие, не правда ли? Бересклет священный, он же крылатый, ушастый, – смотрите, на веточках пробковые пластины-наросты крест-накрест, отсюда и название. И у ильмов такое же бывает!»

Оставалось только мотать на ус и записывать…

Однажды июльским утром Борис Константинович радостно потащил всех нас на небольшой прудик в центре поселка – смотреть на необычайно раннее начало цветения эвриалы устрашающей. Это абсолютно экзотического вида кувшинка, названная в честь одной из мифологических горгон, едва не отомстившей Персею за гибель сестры – горгоны Медузы. Эвриала действительно слегка приоткрыла большой ярко-фиолетовый бутон на длинной, очень