Пржевальский - Ольга Владимировна Погодина

во главе первого эшелона, заметил своими зоркими глазами, что вдали, вправо от нас, кто-то спускается с гор по направлению нашего каравана. Сначала мы подумали, что это какой-нибудь зверь, но вслед за тем я рассмотрел в бинокль, что то был человек и не кто иной, как наш, считавшийся уже в мертвых, Егоров. Мигом Эклон и один из казаков поскакали к нему, и через полчаса Егоров был возле нашей кучки, в которой в эту минуту почти все плакали от волнения и радости. Страшно переменился за эти дни наш несчастный товарищ, едва державшийся на ногах. Лицо у него было исхудалое и почти черное, глаза воспаленные, губы и нос распухшие, покрытые болячками, волосы всклокоченные, взгляд какой-то дикий… С подобной наружностью гармонировал и костюм или, вернее сказать, остатки того костюма, в котором Егоров отправился на охоту. Одна злосчастная рубашка прикрывала теперь наготу; фуражки и панталон не имелось; ноги же были обернуты в изорванные тряпки».

Радости путешественников не было предела. Отогрев товарища, они расспросили его о том, как ему удалось выжить, и рассказ Егорова напоминал приключения героя какого-нибудь захватывающего романа.

«Когда 30 июля он разошелся в горах с казаком Калмыниным и пошел по следу раненого яка, то вскоре отыскал этого зверя, выстрелил по нему и ранил еще. Як пустился на уход. Егоров за ним — и следил зверя до самой темноты; затем повернул домой, но ошибся и пошел в иную сторону. Между тем наступила холодная и ветреная ночь. Всю ночь напролет шел Егоров, и когда настало утро, то очутился далеко от гор в Сыртынской равнине. Видя, что зашел не туда, Егоров повернул обратно к горам, но, придя в них, никак не мог обогнать местность, тем более что, как назло, целых трое суток в воздухе стояла густая пыль. Егоров решился идти наугад и направился к западу (вместо севера, как следовало бы) поперек южных отрогов окрайнего хребта. Здесь блуждал он трое суток и все это время ничего не ел, только жевал кислые листья ревеня и часто пил воду. „Есть нисколько не хотелось, — говорил Егоров, — бегал по горам легко, как зверь, и даже мало уставал“…

На четвертые сутки своего блуждания Егоров почувствовал сильную усталость и голод. Последний был еще злом наименьшим, так как в горах водились зайцы и улары. По экземпляру того и другого застрелил Егоров и съел сырой часть улара; зайца же, также сырого, носил с собой и ел по маленькому кусочку, когда сильно пересыхало горло.

В это время Егоров блуждал возле тропинки, которая ведет из Сыртына в Са-чжеу. Несколько раз пускался он в безводную степь, но, мучимый жаждой, снова возвращался в горы. Здесь на пятые сутки своего блуждания Егоров встретил небольшое стадо коров, принадлежавших, несомненно, кочевавшим где-либо поблизости монголам; но пастухов при коровах не оказалось. Вероятно, они издали заметили незнакомого странного человека и спрятались в горах. Конечно, Егорову следовало застрелить одну из коров, добыть таким образом себе мяса, а кожей обвернуть израненные ноги. Однако он не решился на это; хотел только взять от коров молока, но и тут неудача — коровы оказались недойными.

Оставив в покое этих соблазнительных коров, Егоров побрел опять по горам и переночевал здесь шестую по счету ночь. Между тем силы заметно убывали… Еще день-другой таких страданий — и несчастный погиб бы от истощения. Он сам уже чувствовал это, но решил ходить до последней возможности; затем собирался вымыть где-нибудь в ключе свою рубашку и в ней умереть. Но судьба судила иначе…»

Двое суток караван простоял на месте, ухаживая за Егоровым, у которого даже не поднялась температура — только сильно болели израненные ноги. Затем путешественники отыскали вьючную тропу, ведущую в Сыртын, и направились по ней в местность, именуемую Цайдам.

* * *

Цайдамом (на монгольском «солончак» зовется огромное плоскогорье, лежащее на северном уступе Тибетского нагорья, к западу от озера Кукунор. С севера его ограждают хребты, принадлежащие к системам Наньшаня и Алтынтага. С юга границей служит стена гор, которые от Бурхан-Будды на востоке тянутся под различными названиями далеко к западу. Здесь, то есть на западе, граница Цайдама была еще неизвестна Пржевальскому — как и всей европейской науке.

«Вся эта местность, поднятая от 9 до 11 тысяч футов над уровнем моря, состоит из двух, довольно резко между собой различающихся частей: южной — к которой собственно и приурочено монгольское название Цайдам, — несомненно бывшей недавно дном обширного соленого озера, а потому более низкой, совершенно ровной, изобилующей ключевыми болотами, почти сплошь покрытой солончаками; и северной, более возвышенной, состоящей из местностей гористых или из бесплодных глинистых, галечных и частью солончаковых пространств, изборожденных невысокими горами».

Цайдам был населен в основном монголами, частично тангутами и в небольшом количестве китайцами. Население занималось обычным для монголов занятием — скотоводством. Иногда по долинам рек видны были жалкие попытки земледелия. В те времена цайдамские монголы часто подвергались жестоким набегам «орынгынов» — разбойников различных тангутских и тибетских племен.

Сыртынские монголы встретили экспедицию довольно радушно; принесли молока, продали баранов и масла. Проводник на дальнейший путь также скоро отыскался, но не прямо в Тибет через Западный Цайдам, как того хотел Пржевальский, а кружным путем, через стойбище курлыкского князя.

«13 августа к нам явился проводник, весьма приличный монгол, по имени Тан-то. Впоследствии оказалось, что это был один из местных ловеласов, каковые встречаются и между номадами. Вопреки своим собратьям, Тан-то каждый день умывался, чистил зубы и носил опрятную одежду. Человек он был хороший и услужливый. Впоследствии мы одарили Тан-то, соображаясь с его вкусами и привычками, кусочками мыла, бусами, ножницами и тому подобными мелочами, которые, конечно, будут служить немаловажным подспорьем при атаках цайдамских красавиц». Снова стоит отметить как своеобразный грубоватый юмор Пржевальского, так и его всегдашние насмешки над любовью во всех ее проявлениях.

Торопясь наконец-то попасть в Тибет, караван выступил в тот же день. Болото сменилось солончаками, по которому гуляли миражи — весьма обычное для монгольских пустынь явление, как отмечает Пржевальский. Пройдя 65 верст по безводной равнине за два дня, экспедиция остановилась на дневку. Егоров уже почти выздоровел. Зато совершенно случайно Иринчинову выбило три передних зуба в момент, когда тот, как обычно, привязывал верблюдов.

В остальном путешествие прошло без происшествий и уже 25 августа, сделав 305 верст от Сыртына, путники добрались до озера Курлык-Нор, на другой стороне которого находилась ставка правителя. Через день после прибытия с противоположной стороны озера Курлык-Нор пожаловал сам местный бэйсе (то есть князь пятой степени) — молодой человек лет тридцати, немытый и