История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

будущему. Выбор профессии их почти не волнует. Похоже, они обречены на профессию безработного». В Берлине в январе 1933 года 63 процента всех молодых людей в возрасте до 25 лет не имели работы; в 1933 году в стране насчитывалось 1,7 миллиона молодых безработных[5].

Система соцобеспечения Веймарского государства оказалась не соразмерной кризису. Государство не было готово к такому количеству безработных, которого раньше никогда не было и не могло быть, учитывая фазу подъема в предыдущие годы, слишком короткую, впрочем, для создания надежных резервов. В связи с финансовым дефицитом государства средние размеры пособий были снижены. Они все еще превышали 80 рейхсмарок в месяц, но к лету 1932 года снизились до 43,46 рейхсмарки. Через шесть месяцев в течение 13 недель из «кризисного пособия» снова выплачивались более низкие пособия, после чего безработные должны были рассчитывать на пособия от своего муниципалитета. В начале 1933 года более пяти из шести миллионов безработных уже не получали государственных пособий по безработице, около 6 миллионов жили на кризисную помощь, почти два с половиной миллиона – от своих муниципалитетов, а около 1,2 миллиона не получали никакой поддержки вообще[6].

Кроме того, власти получили указание применять крайне ограничительные критерии при назначении пособий по безработице, «кризисной помощи» и муниципальной «помощи» ввиду финансовой нехватки государственного сектора, что привело к унизительным процедурам и вызвало гнев и недовольство властями среди пострадавших. Это усилило сомнения в республике даже среди ее бенефициаров, а надежда, что кризис продлится недолго, как и предыдущие экономические спады, оказалась ложной. Все убедились в этом не позднее лета 1931 года, когда началась вторая, еще более тяжелая фаза кризиса – американский и последующий германский банковский кризис.

Психологические последствия этого катастрофического кризиса можно оценить, только если учесть, что травматический опыт гиперинфляции и экспроприации был получен всего шесть лет назад. Задним числом годы подъема, которые были не более чем глотком воздуха, теперь казались миражом между инфляцией и мировым экономическим кризисом. Все больше и больше для значительной части немцев годы после 1918 года представлялись непрерывной чередой кризисов и катастроф, из чего следовал вывод: отказаться от Веймара. Сочетание республики, демократии и капитализма, установленное в 1919 году, было явно неспособно адекватно справиться с огромными ранее проснувшимися силами индустриального общества. Таким образом, восприятие Великой депрессии как провала либерально-капиталистической модели порядка стало поколенческим опытом, последствия которого будут сказываться на протяжении десятилетий.

Однако этот процесс не ограничился Германией. Мировой экономический кризис собрал воедино все симптомы послевоенного кризиса и создал беспрецедентную нестабильность на всем континенте. Демократия и рыночная экономика были поставлены под сомнение во всех европейских государствах. В западных странах антилиберальные силы явно набрали силу. В последующие годы почти во всех государствах Восточно-Центральной и Южной Европы возникли правые авторитарные системы, в которых были опробованы различные варианты диктаторского правления, от военных диктатур до режимов по модели итальянского фашизма. Общим для них, помимо отказа от верховенства закона, парламентаризма и демократии, был отказ от либеральной экономической системы и свободной мировой торговой политики в пользу национальной экономической политики. Она была ориентирована на внутриполитический рынок или торговые зоны, отгороженные от мирового рынка, при этом государство выступало в качестве центрального органа планирования и регулирования. Большевистская диктатура в Советском Союзе проводила свою политику индустриализации таким же образом, а именно: отдельно от мировой торговли и руководствуясь государственным планированием, а не рыночными принципами. Здесь, казалось, лежали многообещающие модели общественного порядка[7].

Если в годы после 1919 года значительное большинство немцев высказалось в пользу этой системы и поддерживающих ее партий Веймарской коалиции, то надежды и обещания, связанные с ней, теперь, казалось, были в значительной степени опровергнуты в глазах как правящих групп, так и широких слоев населения. Таким образом, мировой экономический кризис стал, по выражению Детлева Пойкерта, «закваской последнего политического кризиса республики»: «„Внизу“ радикализировались массы тех, для кого опыт кризиса уничтожил все перспективы; „вверху“ – правые политики и старые элиты пытались использовать мнимо благоприятный момент, чтобы окончательно пересмотреть фундаментальные решения 1918 года»[8].

РАДИКАЛЬНЫЕ ЛЕВЫЕ

Большинство местных и зарубежных наблюдателей за событиями в Германии были убеждены в том, что массовая безработица в первую очередь будет использована радикальными силами. Прежде всего, молодые, в основном неквалифицированные рабочие, пострадавшие от безработицы больше других, должны были обратиться к коммунистической партии – этого опасались и правящие социал-демократы. И действительно, КПГ все больше становилась партией молодых безработных, чье радикальное неприятие республики строилось по образцу большевистского Советского Союза. Реорганизация партии по образу и подобию ВКП(б) изначально означала, прежде всего, демонтаж внутрипартийной демократии в пользу абсолютистского режима ЦК, который вскоре возглавил столь же простецкий, сколь и популярный Эрнст Тельман, гамбургский докер, имевший теперь гораздо меньше общего с демократией и гражданским обществом, чем его предшественники, все из которых были выходцами из левой интеллигенции[9].

В восприятии коммунистов разница между социал-демократическим и фёлькиш-национальным правлением была незначительной. Все они рассматривались как варианты буржуазного правления, которые должны быть ликвидированы как можно быстрее путем восстания масс и захвата власти компартией. Подразумевалось, что молодые безработные пролетарии встанут на сторону коммунистов, к чему их вынудит их отчаянное социальное положение и разочарование от поражений в восстаниях послевоенных лет, чему в немалой степени способствовали СДПГ и созданный ею фрайкор. То, что их положение может быть долговременно улучшено парламентской демократией и либеральным капитализмом, большинству из них казалось совершенно невозможным даже в экономически более стабильной середине 1920‑х годов. Пример Советского Союза, с другой стороны, казалось, показывал, как решительно настроенное меньшинство революционных рабочих может совершить революцию и установить диктатуру пролетариата. Поэтому все, что способствовало краху буржуазной Веймарской республики, было им на руку. Однако очень сильные колебания как среди членов, так и среди избирателей КПГ свидетельствовали о том, что поддержку коммунистов следовало понимать скорее как выражение протеста и радикализма, чем как знак политического согласия с целями и методами большевизма.

Напротив, уверенность многих левых интеллектуалов в том, что КПГ действительно принадлежала к демократическому лагерю и была лишь более последовательна в достижении своих целей, чем СДПГ, раздираемая многочисленными компромиссами и коалициями, оказалась совершенно ошибочной. Симпатии многих интеллектуалов к коммунизму выражали также их неприятие повседневности массового общества и американизма, которую они считали отчуждающей, холодной, несправедливой, поверхностной и торгашеской. Кроме того, они разделяли с правыми интеллектуалами неприязнь к парламенту и партийному государству, к компромиссу и балансу интересов. Установка на категоричность, склонность к грандиозным жестам выражали раздраженную тревогу по поводу сложности модернового общества, а