История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

качестве великой и даже мировой державы. Другая была направлена против Польши. Здесь необходимо было завоевать пространство для расселения растущего германского населения, укрепить крестьянский дух в германском народе и смягчить катастрофическое социальное воздействие мегаполисно-индустриальных агломераций.

Однако, в отличие от значительной части национал-консерваторов, радикальные фёлькиш-группы, и среди них особенно небольшая мюнхенская НСДАП под руководством Гитлера, рассматривали реваншистскую войну против Франции и возвращение частей Польши лишь как промежуточный шаг. Воспоминания о последнем этапе Первой мировой войны на Восточном фронте, когда германские войска продвинулись на значительную часть Украины и Белоруссии, скорее вызывали идею континентальной империи в Восточной Европе: «Чем была Индия для Англии, восточное пространство станет для нас»[14]. Экспансия Германии на восток должна была распространиться далеко на западные районы Советского Союза. Например, по-прежнему широко распространялись представления о восстановлении германских колоний в Африке, но такие колонии, очевидно, было трудно обеспечить в случае войны, а их экономическая выгода была сомнительной. Территориальная же экспансия на восток в масштабах весны 1918 года открывала не только перспективу почти безграничных ресурсов, но и обеспечивала Германии положение мировой державы в долгосрочной перспективе. «Lebensraum im Osten» был также одним из центральных понятий в сочинениях Гитлера, в которых он не скрывает, что его не удовлетворит простой пересмотр границ 1918 года. «Германия либо будет мировой державой, либо не будет вовсе», – категорически формулировал он в своей «Второй книге» в 1926 году, а это требовало экспансии на восток. В поисках нового жизненного пространства для германского народа «мы можем думать прежде всего только о России и периферийных государствах, которые являются ее подданными»[15].

Центральной фигурой отсчета в мышлении радикальных правых был «народ» в специфической смеси исторических, культурных и биологических характеристик. В его основе лежала идея о том, что субъектами истории являются не отдельные люди или классы, а народы, которые только воспроизводятся в отдельных индивидах и обладают различными способностями и характеристиками через традиции и генетический код. Общественное развитие может быть прослежено, если не полностью, то, по крайней мере, по существу, до биолого-генетических комбинаций. «Этнической субстанции» германского народа угрожают два процесса. Во-первых, внутренний – ибо современный цивилизационный процесс привел к тому, что больные, дегенеративные элементы больше не отсеиваются естественным отбором, как раньше, а сохраняются неестественным образом и соответственно непропорционально размножаются. Различные же формы социальных отклонений могут быть объяснены биологически, генетической структурой «крови» индивида. Поэтому желающий устранить тревожные явления эпохи модерна, от городской преступности до психических заболеваний и «асоциальности», должен удалить носителей генетической предрасположенности к такому поведению из своего «национального тела» и тем предотвратить их повторное негативное влияние на генетический состав народа.

Вторая угроза пришла извне – через смешение германского народа с другими народами или расами, причем термин «раса» следует переводить как «биологически обусловленный потенциал развития». Наибольшую опасность представляет иудаизм, поскольку он биологически и в силу своей истории (как народ без страны и государства, вынужденный приспосабливаться) наделен особенно плохими генетическими характеристиками. Он уже глубоко проник в германский народ и его генетический состав, и повсюду в Европе он послужил основой как для политического интернационализма в любой форме, так и для борьбы против фёлькиш-национального самоутверждения немцев, а также для распространения преступности и дегенеративных процессов в различных странах континента, да и всей Земли. Оба процесса, обе, внутренняя и внешняя, угрозы для германского народа зашли уже очень далеко. Последствия этого можно наблюдать во внутренней дезинтеграции и внешнем бессилии германского народа с 1918 года[16].

Если германский народ хотел справиться с внутриполитическими проблемами и в то же время создать для себя место в Европе и мире, подобающее его ценности, он должен был устранить как дегенеративные элементы внутри своей собственной национальности, так и прежде всего захватнические элементы этой чуждой и паразитической национальности – евреев. При таком образе мышления евреи были единственным элементом, который связывал обе области – угрозу извне и угрозу изнутри. Евреи символизировали причины и предпосылки беспрецедентного упадка Германии во время и после войны.

Так Первая мировая война и послевоенные годы стали эмпирическим подтверждением всего того, что радикальные правые постулировали в течение многих лет до войны: интернационалистские силы внутри страны и универсалистски настроенные державы в мире вместе представляли наибольшую угрозу для Германии и немцев, а еврейство было «расовым» выражением этой самой связи.

Идеи евгеники и естественного отбора, получившие широкое распространение после Первой мировой войны, отнюдь не ограничивались националистическими группировками и фёлькиш-энтузиастами, их разделяли также многие антропологи и демографы.

Особое влияние оказала книга «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни. Его мера и форма», опубликованная фрайбургским профессором психиатрии Альфредом Хохе и лейпцигским юристом Карлом Биндингом еще в 1920 году. Потрясенные количеством жертв мировой войны и глубоко впечатленные доктриной «негативного отбора», два автора потребовали, чтобы психически больных больше не содержали в учреждениях, а убивали. С юридической, социальной, моральной или религиозной точки зрения не было «абсолютно никаких причин не разрешать убийство этих людей, которые являются ужасной противоположностью подлинных людей и вызывают ужас почти у каждого, кто с ними сталкивается <…>. Во времена более высокой морали (тогда как наша утратила всякий героизм) эти несчастные люди, вероятно, были бы официально освобождены от самих себя».

Авторы делают вывод, что предпосылкой для таких мер является отказ от устаревших этических принципов и принятие новых ценностей: «Было время, которое мы сейчас считаем варварским, когда уничтожение тех, кто родился и вырос неспособным к жизни, само собой разумелось; затем наступил этап, продолжающийся и сейчас, когда сохранение любого существования, каким бы никчемным оно ни было, рассматривается как высшее моральное требование; наступит новое время, которое, с точки зрения высшей морали, перестанет постоянно проводить в жизнь требования чрезмерно растянутой концепции человечности и переоценки ценности существования вообще ценой тяжелых жертв»[17]. Тем самым указывалась политическая перспектива такого мышления: радикальный отказ от политико-философских принципов равенства и защиты слабых, безусловный приоритет интересов общества над интересами индивида.

В 1920‑х годах расовая гигиена была включена в учебную программу почти всех университетов; в 1927 году был основан «Институт антропологии, наследственности и евгеники имени кайзера Вильгельма». Учение Дарвина и (повторное) открытие Менделем правил наследственности также дали огромный толчок расовым антропологам. Вместо концепции расы, которая до этого момента формировалась преимущественно под влиянием внешних наблюдений, эта новая популяционно-генетическая категория, казалось, предлагала возможность биологически доказать различия и различные ценности рас, объединив объективные биологические различия с ценностными стандартами и социальными характеристиками и таким образом приравняв «расу» к интеллекту, культурному уровню или умственным характеристикам. Социал-дарвинисты занимали по отношению к отклонениям внутри общества