История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

не более чем «цивилизационным актом детского тщеславия»; что же до «мирового господства Америки», то оно лишь доказало «умственное самоотчуждение старых культурных народов».

То же касалось кино и эстрадной песни, а также избирательного права женщин, профсоюзов и контроля рождаемости, модернового искусства, массового спорта, пацифизма и джаз-бандов. Прежде всего, новые танцевальные жанры стали мишенью критики культуры: «Принятие культовых негритянских танцев», этих «танцевальных форм, пришедших из Америки и происходящих от варварской крови», уже доказало, по словам Эдгара Юнга, что «больше нельзя говорить о высоком культурном статусе страны <…> даже если на ее земле когда-то были построены готические соборы». Быстро распространился страх, что «негритянские группы», а также темнокожие танцовщицы, такие как Жозефина Бейкер, которая была так знаменита в 1920‑х годах, приведут к культурному упадку через «смешение рас».

Параллельно ощущался страх разложения гендерного порядка через пропагандируемый новый тип женщины. Например, по мнению публициста Фрица фон Ханиеля, «эмансипация женщин, закаливание и спортивная тренировка, постоянная профанация женского тела через эксцентричные танцы, варьете и рекламу, в общем, весь этот злосчастный „girl-cult“ привел к деградации женщины, ее низведению до роли плотского украшения». Американский феминизм, согласно широко распространенному тогда мнению консерваторов и католиков, есть не что иное, как «отмена божественной воли Творца»: «Вовсе не независимая, неженственная, внутренне пропитанная китчем американка, а немецкая мать, как ее рисует Шиллер в „Песни о колоколе“, является предопределенным Богом библейским образом женщины, перед которой можно испытывать благоговение»[39].

При всем националистическом настрое этих лозунгов следует напомнить, что традиционалистская фундаментальная критика культуры эпохи модерна отнюдь не ограничивалась Германией. Скорее, это было частью общего багажа консервативных и национально настроенных интеллектуалов в Европе этого десятилетия. О том, что прогресс является «фазой в прогрессивном и необратимом процессе» саморазрушения, можно прочитать у Йохана Хёйзинги; о том, что «метрополия Молоха» воспринимается как символ отчуждения, гедонизма, материализма и декаданса, как «рассадник апатии и бреда», – у Т. С. Элиота; критика либерализма и индивидуализации, а также Америки и американизма характерна для Хосе Ортеги-и-Гассета[40].

Специфической же для Германии (и Австрии) была связь критики эпохи модерна с унизительным опытом поражения в Первой мировой войне, которое интерпретировалось как победа принципов Запада над противоположными идеалами немцев. Это придавало здесь культурной критике острый националистический заряд, а проявления эпохи модерна понимались как разновидности иностранного господства. Таким образом, мейнстрим модернистской критики был связан с фундаментальным неприятием республики и демократии, а также с желанием реванша за поражение 1918 года, и именно из этого разворачивалась ее политическая динамика и разрушительная сила.

Однако это не обязательно означает отказ от техники, промышленности и науки. Даже среди вильгельмовских предшественников консервативных революционеров критика урбанизма и массовой культуры легко сочеталась с восторженным принятием благ индустриальной эпохи модерна – от достижений медицины до обновления имперского флота. В 1920‑х годах, однако, постепенно возникла альтернативная модель порядка, предполагавшая отказ от культурного модерна, до сих пор несколько неточно описывавшийся термином «реакционный модернизм»: принятие технического прогресса и индустриального общества, которое начало утверждаться справа, особенно среди молодого поколения, можно было так же легко связать с отказом от либерализма, республики и американской культуры, как и с распространением диктатуры и идей народа и расы.

Радикальные левые, напротив, интерпретировали противоречия и динамику изменений в индустриальном обществе как выражение той вечной классовой борьбы, которую ведут теперь буржуазия и пролетариат и которая, очевидно, вступает в решающую фазу. Война, социальные страдания военных и послевоенных лет, инфляция и безработица могут быть объяснены таким образом правдоподобно и просто, а республика, конституционное государство и парламентаризм могут быть дезавуированы как простые инструменты для обуздания рабочих. В то же время марксистская интерпретационная рамка послужила клапаном для выхода раздражению, исходящему от культурного модерна, который был немедленно истолкован как выражение порочности и пошлости американского капитализма.

Но прежде всего марксисты разделяли с консервативными интеллектуалами критику «отчуждения» как процесса дифференциации, разделения труда и разрушения традиции, упразднившего якобы царившее прежде состояние единства и цельности. В целом среди интеллектуалов слева и справа резкие критики культурного модерна явно преобладали над его сторонниками. Лишь некоторые социологи и интеллектуалы, такие как Макс Вебер, легитимировали побочные эффекты эпохи модерна, приняли бюрократизацию, индивидуализацию, рациональность и свободу, не отрицая темных сторон модерна.

И правые, и левые варианты отказа от либерального капитализма, парламентской демократии и модернового массового общества соглашались в том, что эта явно неудачная модель порядка может быть преодолена только революционными потрясениями той радикальности и силы, какие принес с собой сам модерн. Уже одно это придавало готовности к безусловности, к беспощадности особую историко-политическую легитимность. Чтобы справиться с масштабной динамикой индустриальных обществ, в этой оптике, очевидно, требовались радикально иные модели социального порядка, основанные на понимании истории и природы, позволяющие объяснить прошлое и полностью, тотально сформировать будущее: либо на категориях социального, либо же на категориях этнического различия. Исходящие из этого подходы содержали уже не концепции, направленные против эпохи модерна, а радикальные проекты некоего другого модерна[41].

ВИДЫ НА БУДУЩЕЕ

В 1926 году будущее Веймарской республики было неизвестно, хотя вырисовывались более или же менее реалистичные варианты. Экономическая ситуация представлялась сложной, хотя и не такой катастрофической, как три года назад. В условиях стабильной международной экономики предпосылки для медленного, но устойчивого подъема германской экономики, несмотря на все тяготы, выглядели довольно хорошо, тем более что внутриевропейские экономические отношения также начали нормализоваться.

В Германии и Австрии, а также во Франции, казалось, улучшались условия для смягчения внешнеполитического курса, так что появились хорошие перспективы скорого решения вопроса о репарациях, который постоянно создавал внутри- и внешнеполитическую напряженность в европейских странах и угрожал снова и снова дестабилизировать финансовые рынки.

Социальные условия в Германии оставались тяжелыми для значительной части населения. Трансформация от аграрного к индустриальному обществу, как и в большинстве других стран, переживающих этот процесс, сопровождалась значительными социальными издержками для сельского населения и угрожала общественному покою и порядку. С другой стороны, сельскохозяйственное лобби все еще имело такое политическое влияние, что дальнейшее сокращение сельскохозяйственной экономики повлекло бы за собой чрезвычайно высокие компенсационные расходы.

Часть занятых в промышленности работников также по-прежнему скептически относилась к республике. Только длительный экономический бум смог бы ощутимо повысить уровень жизни рабочих и их семей и привести к политической интеграции рабочих. Преимущественно политически мотивированную лояльность демократии к республике можно было ожидать только от социал-демократического пролетариата и части католического рабочего движения. Для других групп работников социальное положение и социальное обеспечение стояли на первом плане, какой бы ни была форма государства и