История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

актер не собирал таких толп, как те, что встретили его в Берлине в 1931 году. Кино теперь стало самым важным модерновым развлечением. Число кинозрителей стремительно росло, а с появлением звукового кино в конце 1920‑х годов рост ускорился еще больше. Ленты германских киностудий, особенно «УФА», завоевали массового зрителя, и появились немецкие кинозвезды, такие как Хайнц Рюман, Генрих Георге, Ханс Альберс, Лиль Даговер, Адель Сандрок и Луис Тренкер. Новая легкая музыка, «танцевальная лихорадка» охватила массы. Фокстрот и чарльстон нашли массы восторженных последователей. Джазовые оркестры росли как грибы, в 1925 году в Германии их насчитывалось уже более 30 тысяч: «Танцевальные музыканты и оркестры стыдливо сжигали свои старые ноты, приобретали красные фраки, красили лица в черный цвет, надевали желтые чулки и синие туфли, покупали детские трубы, колокольчики, гитары и фитильные пистолеты и с радостью и весельем сотнями нанимались в „банды“, чтобы играть джаз или шимми. Неукоснительно соблюдался девиз: кабак без джаз-банда – деньги на ветер! И публика валила тысячами», – не без насмешки писал музыкальный критик в 1922 году[30]. Берлин зарекомендовал себя столицей развлечений. Наряду с танцевальными клубами, одним из главных развлечений стали варьете с девушками, привлекавшие в 1920‑х годах только в Берлине более 10 тысяч зрителей ежедневно. Параллельно началось триумфальное восхождение грампластинки, а с ней и шлягера – прежде всего сентиментального или же ироничного шансона в духе «Comedian Harmonists», вскоре ставших самой известной вокальной группой в Германии. В 1929 году в Германии было продано около 30 миллионов пластинок. Часто такие продукты массовой культуры уже не ограничивались региональными рамками, а находили общенациональную аудиторию, которая с конца 1920‑х годов увеличилась благодаря распространению радио с 10 тысяч в 1924 году до 4,3 миллиона в январе 1933-го[31].

Привлекательность этих чудес новой массовой культуры была огромной, поскольку в те годы они все еще обладали аурой нового, неслыханного и фантастического. Тот факт, что один и тот же голос, одно и то же музыкальное произведение можно было услышать по радио в одно и то же время в любом уголке страны, что люди во плоти, казалось, пели, говорили и двигались на экране, – все это не могло не казаться современникам чудом. Конечно, с самого начала раздавалась масса критики в адрес кино, шлягеров и массовых развлечений, но культурные пессимисты были едва слышны за всеобщим одобрением и даже энтузиазмом: «Потом мы посмотрели комедию с Патом и Паташоном и хохотали от души, – написала молодая текстильщица в отчете для своего профсоюза. – Пусть говорят, что кино – это китч, зато оно дает возможность забыть на минуту тяготы жизни, а я так люблю смеяться»[32].

Но все это затмевалось притягательностью спорта – индивидуальными или коллективными игровыми физическими упражнениями и большими массовыми мероприятиями, привлекавшими тысячи зрителей. В 1930 году в Германии насчитывалось уже около 6,5 миллиона членов спортивных клубов, из них почти миллион женщин. Наиболее популярными были футбол, велоспорт и плавание. В 1929 году только Германский футбольный союз насчитывал около 7 тысяч клубов и более миллиона членов. Футбольные матчи на первенство Германии собирали десятки тысяч зрителей, а с конца 1920‑х годов и сотни тысяч слушателей радиорепортажей, то же относится и к большим шестидневным скачкам и все чаще к профессиональным боксерским турнирам, особенно когда тяжеловес Макс Шмелинг добился первых успехов и стал кумиром своего времени.

Очень важен был здесь новый культ тела: молодое, атлетически подтянутое тело стало идеалом того времени – как для мужчин, так и для женщин, как восторженно отметил Стефан Цвейг: «Особенно в бассейне можно было ясно увидеть перемену; если в моей юности хорошо сложенный мужчина резко выделялся среди бычьих шей, отвислых животов и впалых грудей, то теперь атлетические, гибкие, загорелые и подтянутые фигуры соревновались друг с другом. Женщины сбросили стягивающие корсеты, отказались от зонтов и вуалей, поскольку больше не укрывались от воздуха и солнца, укоротили юбки, чтобы лучше двигаться во время игры в теннис, и перестали стыдиться своих форм»[33].

Постепенное распространение и утверждение модерновой массовой культуры по всей стране частично противоречило традиционным региональным культурам, особенно наиболее ярко выраженным, например в Заэльбской Пруссии, в Рейнской области или в Баварии, а также в «социально-нравственной среде», характерной для социалистического рабочего движения, для католиков или националистов. Интеграция в организации, тесно сплоченные политико-идеологическими убеждениями и повседневными ритуалами, не только оказывала людям материальную поддержку и давала надежную опору в мире, который явно трещал по швам, но и предоставляла правдоподобное объяснение происходящих потрясений. В то же время солидарность, чувство общности и социального участия часто оборачивались контролем, узостью и диктатом традиции, что привело эти сообщества к определенной эрозии и критике со стороны особенно среди молодого поколения 1920‑х годов, тем более что заманчивые предложения модерновой массовой культуры были теперь налицо. В веймарские годы сильно расширилась социал-демократическая клубная сеть, когда и рабочее движение, и католицизм создали свои собственные клубные структуры против общих, в основном националистических ассоциаций и оказались, например в спорте, очень успешными. Такая тесная интеграция была необходима прежде всего после войны как защита от многочисленных кризисов и неопределенности, особенно когда государственная социальная система оказалась слишком ненадежной. Но как только ослаб социальный и политический гнет, связанный с тяжелой общественной ситуацией, тенденция к модерновой массовой культуре стала очевидной и среди молодежи рабочего класса и молодых католиков, и в долгосрочной перспективе ее вряд ли удастся остановить[34].

Но новое и неслыханное не было уделом лишь массовой культуры. В предвоенные годы художественный авангард отвечал на вызовы эпохи модерна, сочетая новые, революционные формы искусства с часто жесткой критикой нового городского и индустриального мира. Противоречие между гениальным индивидуумом и диктатом массового общества нашло свое выражение в экспрессионизме, подчеркивающем примат природы, молодости и искусства над техническим прогрессом и экономическим мышлением. Ситуация усложнилась после разрушительной войны. Как и в политической сфере, в искусстве за короткий промежуток времени были опробованы многочисленные формы и стили, получившие признание, а потом хулу и замененные другими в постоянном поиске новых, подходящих ответов на все новые и новые вызовы эпохи модерна, быстро и суматошно сменявшие один другого.

Здесь стоит упомянуть попытки совместить революцию и искусство, например в контексте Мюнхенской советской республики; некоторые экспрессионистски настроенные поэты теперь также писали бунтарские стихи. Более озорными и по-своему радикальными были дадаисты, которые еще с военных лет реагировали на катастрофы эпохи модерна насмешкой и циничным смехом и которые после массовых сражений войны постулировали бессмысленность искусства и формы. Их