Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

услышал и почувствовал всё то бесценное, что безвозвратно потерял за эти долгие, пропавшие годы: мирный покой семейного вечера, тепло родного домашнего очага, безоговорочное доверие в глазах самых близких людей, простую человеческую радость, которую он сам же и растоптал.

— Да, это я, моя самая дорогая, моя единственная, моя бедная Оксана. — Его собственный, всегда такой твёрдый и властный голос прозвучал неожиданно хрипло и непривычно мягко, без ставшей привычной грубостью. — Я… я наконец-то прозрел, Оксана, я очнулся от этого долгого, кошмарного сна. Я окончательно и бесповоротно, всем своим существом, излечился от той смертельной чумы, что годами сидела во мне, отравляя душу и разум. Я понял до самого дна, всю чудовищную глубину и отвратительную мерзость того дела, той великой и страшной лжи, которой я, слепой и глупый, посвятил последние годы злому существованию. Не понимаю, как так бездумно променял тебя, нашу дочь, нашу семью, всё, на эту фальш, на полную ненависти жизнь.

— Теперь я чувствую моего настоящего Николая! — Оксана, прорываясь сквозь слёзы, послышались такие знакомые, такие долгожданные нотки облегчения, и он ясно, до мельчайших деталей, представил, как эти слёзы катятся по её исхудавшим, побледневшим щекам, оставляя на них мокрые, солёные дорожки. — У тебя даже голос, слышишь, стал совсем другим. Ты вернулся ко мне, вернулся настоящим, каким я всегда тебя знала и любила. Как хорошо, что твоя душа отвергла, отринула страшный, разъедающий изнутри яд, чем тебя все эти годы так усиленно, так настойчиво и методично потчевали.

— Андрей попал в лапы к этим изуверам, к этим нелюдям. — Перешёл он к самому главному, к самому больному, стараясь говорить быстро, отрывисто, но при этом максимально чётко и внятно, чтобы ни одно слово не потерялось. — Я его забрал, вытащил живым, почти чудом, прямо из сырых, тёмных застенков местного отдела СБУ, избитого, измученного, но живого, он сейчас со мной, в машине, дышит, и это самое главное.

— Как сейчас чувствует себя наш Андрюша? — Мешала плохая связь передовой, волнение и дрожь Оксаны. — Наверное, его там, в этих застенках, сильно избивали, пытали, мучили эти… эти неруси в форме…

— Милая моя, родная, у меня сейчас очень, очень мало времени. — Николаю пришлось перебить жену, чувствуя, как её сердце переполняется безграничной, щемящей тревогой. — Ты выслушай меня сейчас очень внимательно, вникни в каждое моё слово и запомни их, как молитву, наизусть. Я сейчас, сию минуту, с Андреем еду к самой линии соприкосновения, к передовой, буду пытаться, любой ценой, прорваться к нашим, к русским братьям, чтобы честно сдаться в плен и рассказать им всю правду, всё, что знаю.

— Коленька, я поняла. — Раздался её непрерывный шёпот. — Ты опасаешься, ты боишься, что нам с Юлькой, будут мстить? Что эти страшные люди, на кого ты по своей дурости, по своему ослеплению работал, придут за нами, чтобы покарать за твой уход?

— Ты всё правильно понимаешь! — С горькой, режущей болью в голосе подтвердил он. — Тем людям, на кого я по своему ослеплению и глупости, как послушная собачка, работал все эти годы, рано или поздно, но очень скоро, станет известно о моём дезертирстве и уходе на другую сторону. Они никогда не простят такого тотального, такого публичного предательства, это против их правил. Возьми только самое нужное и улетайте этой же ночью, самым первым рейсом в Стамбул, немедля ни секунды, не оглядываясь назад!

— Хорошо, я всё сделаю, как ты требуешь! — С неизбывной тоской и обречённостью проговорила Оксана. — Сборы много времени не займут, с возвращения Юльки собран и наготове чемодан на такой, самый страшный случай… Из Стамбула мы отправимся прямиком в Москву, или другой, тихий и спокойный город России.

— Мы обязательно ещё увидимся с тобой, я клянусь тебе всем, что у меня осталось святого! — Прокричал Николай в трубку, словно боясь, что связь вот-вот прервётся и он больше никогда не услышит этот родной голос. — Встретимся в нашем родном, любимом, по-настоящему свободном Донецке! Я обниму тебя тогда крепко-крепко, так, что не будет хватать воздуха, и больше никогда, слышишь, никогда не отпущу! — Почти физически чувствуя разрыв, нажал кнопку отбоя и то же время светлое и освобождающее чувство, как будто с него сняли многопудовые кандалы.

Несколько долгих, растянувшихся в вечность минут он просто сидел, совершенно обессиленно опустив свою тяжёлую голову на прохладный, пластмассовый руль, прислушиваясь к тому, как гулко и неровно, выбиваясь из груди, стучит его собственное, уставшее от лжи и ненависти сердце. Потом, с внезапным, почти яростным, очищающим порывом, он начал срывать нашивки со своей когда-то гордости, а теперь опостылевшей униформы.

Он рвал все бандеровские шевроны, нашивки «Волчьего клыка» и эти блестящие жетоны — лживые, чужие символы чужой, навязанной ему, как смирительная рубашка, жизни, не принёсшей ему ничего, кроме горя и пустоты. Он с силой, с каким-то остервенением, швырнул их в распахнутое настежь окно, как выплёскивает из себя давно отравляющий душу яд, и они, беспомощно блеснув на мгновение, бесследно и навсегда исчезли в липкой, чёрной грязи обочины, словно их и не было никогда.

— Андрей, брат, слушай меня внимательно! — обернулся Николай к лежащему позади Андрею. От пережитых волнений в разговоре с женой, он вновь приобрёл былую уверенность, но теперь это была уже не твёрдость фанатика, а человека, нашедшего свой единственно верный путь и готового идти по нему до конца. — Я сейчас говорю тебе честно, открыто, как брат брату, глядя тебе прямо в глаза. Если твои новые командиры, русские офицеры, поверят мне, простят мне все мои прошлые грехи и дадут шанс искупить свою страшную вину перед нашим народом, тогда мы с тобой, плечом к плечу, будем вместе бить этих настоящих, озверевших нацистов. Я буду уничтожать этих потерявших человеческий облик нелюдей, как наши деды в Великую Отечественную, пока от этой чёрной, ядовитой, как чума, заразы, на нашей многострадальной земле, ничего не останется. Давай очистим её вместе, брат, давай вернём ей чистоту и мир.

Довольный, с неожиданно просветлевшим, помолодевшим лицом, Андрей дважды, медленно и очень уверенно кивнул, словно давая сакральную клятву. В его уставших, но ясных глазах Николай увидел не только безоговорочное одобрение и поддержку, но и давно забытую, искреннюю гордость за него, за его непростой, но единственно верный выбор. Тогда Николай, собрав всю свою волю в кулак, сорвал автомобиль с места, резко, до упора нажав на газ, и помчался на предельной скорости по тёмной, неосвещённой, как его недавнее прошлое дороге.

Это был путь навстречу своей новой, праведной, наполненной смыслом жизни, жизни ради искупления, ради