Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

забыть о том, что ждёт их за пределами этого убогого укрытия. Их было всего трое, этих потерявших счёт дням санитаров, вынужденных по воле жестокой судьбы выполнять обязанности и опытных врачей, и расторопных фельдшеров, и терпеливых психологов.

Первый санитар был низкий и толстый, с вечно усталыми, покрасневшими глазами, в которых читалась бесконечная усталость. Другой — долговязый и нескладный, с длинными, некрасивыми, но удивительно умелыми и осторожными пальцами.

Третий санитар оказался самым молодым, с трясущимися от постоянного перенапряжения и недосыпа руками.

Опытных, дипломированных медиков на этом участке фронта, куда свозили раненых со всего участка прорыва, катастрофически не хватало. Поэтому вся невероятная тяжесть работы, вся ответственность за человеческие жизни ложилась на их, уже согнувшиеся под этой ношей, плечи.

Периодически, прерывая свой недолгий, тревожный отдых, они по очереди, с трудом заставляя себя двигаться, совершали бесконечные обходы по тесным, душным, заставленным носилками отсекам, чтобы вовремя сменить пропитавшиеся сукровицей и гноем повязки, поправить отходящие капельницы, вколоть очередную дозу обезболивающего или просто сказать несколько ободряющих, пустых слов тому, кто ещё был в сознании и мог их слышать.

В один из таких редких и драгоценных моментов затишья, они молча сидели в своей каморке, автоматически прислушиваясь к отдалённой, но неумолчной канонаде. В их временное убежище грубо и с грохотом грузно ввалился большой, широкоплечий, с мощной шеей мужчина в запылённом, пропахшем порохом камуфляже. Его обветренное, покрытое слоем дорожной пыли и копоти, лицо было искажено странной, нечитаемой гримасой. В нём смешались не то животный гнев, не то глубокая, неподдельная тревога.

— Немедленно, сию же секунду покажите мне, где лежит мой офицер! — Прорычал он, и его низкий, властный, привыкший отдавать приказы голос прозвучал как одинокий выстрел в гнетущей, затхлой тишине подвала, нарушая её давящий покой.

— Идите, уважаемый, посмотрите сами среди раненых. — Устало, даже не поднимаясь с пустого ящика из-под боеприпасов, служивший ему табуреткой, ответил толстый санитар, ленивым жестом указав на выход из каморки. — Мы тут, знаете ли, тоже без дела не сидим, последние силы на исходе, еле ноги волочим.

— Да мы так за последнюю неделю устали, что кости ноют и спина отваливается. — Добавил, неловко оправдываясь, его долговязый напарник, сгорбившись ещё сильнее и пытаясь сделать себя как можно менее заметным для этого грозного посетителя.

Мужчина, словно разъярённая пантера, сделал один стремительный шаг вперёд и с неожиданной силой впился своими цепкими пальцами в отворот грязного, застиранного халата долговязого санитара, легко приподняв его с табурета.

— Да ты знаешь, ничтожество, с кем разговариваешь? — Его горячее, злое, с примесью табака и перегара дыхание обожгло щёку санитара. — Я Микола, комбат нацбата «Волчий клык»! Ты сейчас же пойдёшь и покажешь мне, где лежит мой офицер, мой замкомбат! Иначе, клянусь тебе, ты сам сегодня ляжешь на одном из этих вонючих матрасов и уже не встанешь!

— Хорошо, хорошо, я всё покажу. — Поспешно, запинаясь, согласился санитар, с усилием высвобождаясь из его железной хватки и нервно поправляя свой помятый, в пятнах халат. — Прошу, пройдёмте, я вам сейчас всё покажу. Только откуда же мне, простому санитару, знать, кто у вас там офицер, а кто рядовой боец, кто свой, а кто чужой? Мне хоть «Волчий клык», хоть «Чёрный коготь» — все для меня одинаковые, все одинаково нуждаются в помощи и одинаково стонут по ночам.

Он провёл Миколу в самую дальнюю, самую тёмную и сырую секцию подвала, плотно, как шпроты в банке, заставленную старыми армейскими кроватями с просевшими, пружинящими панцирными сетками, здесь лежали неподвижные или тихо стонавшие фигуры.

Воздух здесь был особенно густым, тяжёлым и спёртым, пахло сладковатым гноем, резким йодом и едким, кислым человеческим потом, который не выветривался годами. В самом углу, у сырой, покрытой плесенью стены, Микола с трудом узнал некогда мощную, богатырскую фигуру своего заместителя Анатолия. Голова и одна рука бойца были туго, почти как у мумии, замотаны белыми, но уже пожелтевшими бинтами, на которых местами проступали свежие, багровые пятна.

— Ну, что с моим парнем? — Тихо, сквозь стиснутые зубы, скрипя ими, спросил Микола, резко кивнув в сторону раненого. — Он будет жить, скажи мне прямо, без прикрас?

— Его доставили позавчера после, когда его небольшой отряд попал под мощный взрыв, но вашему другу повезло все погибли, а его лишь посекло мелкими осколками. — Так же тихо, почти шёпотом, ответил санитар, оглядываясь по сторонам. — Всё тело, правую руку и часть головы зацепило. Потерял очень много крови, был на грани, но, кажется, самое страшное уже позади, теперь бы только до утра дотянуть.

— Толя, слушай меня, держись, изо всех сил держись! — Произнёс Микола, наклоняясь ниже, и в его всегда твёрдом голосе впервые зазвучали несвойственные ему мягкие, почти добрые, отцовские ноты, а на его пересохших, потрескавшихся губах появилась что-то вроде обнадёживающей, кривой улыбки. — Я тебе помогу, обязательно помогу, ты только не сдавайся!

— А, комбат… это ты? — Хрипло, с огромным трудом, словно каждое слово давалось ценой невероятных усилий, проговорил Анатолий, медленно поворачивая голову на самодельной подушке из свёрнутого ватника. Его глаза, единственное, что осталось незакрытым повязками, смотрели на начальника с мучительным, не дающим покоя вопросом. Затем он попытался приподняться на локте, и старая панцирная сетка кровати жалобно, пронзительно заскрипела под его телом. — Скажи мне, Микола, ради всего святого, за что мы воюем до сих пор? Ради чего каждый день гибнут и калечатся наши пацаны, самые лучшие пацаны?

Анатолий, по сути, уже много месяцев единолично командовал батальоном на передовой, принимая на себя все основные удары и принимая самые трудные решения, и вид его теперь, измождённого, искалеченного и беспомощного, вызвал в душе Миколы острое, щемящее, почти физическое чувство вины, которое сдавило ему горло.

С самим комбатом в последние месяцы стало происходить что-то непонятное и тревожное, от былых, пламенных бандеровских идей, от тщательно выстроенных политических планов и лютой, слепой ненависти к «москалям» его начало буквально тошнить. За своих, за каждого безвестно погибшего и безымянного раненого бойца, он стал переживать с какой-то новой, незнакомой прежде, болезненной остротой, не позволяющей беспечно жить, как раньше.

— Слушай меня внимательно, лекарь! — Резко обернулся он к стоявшему поодаль санитару. — Моего замкомбата, его сейчас можно транспортировать, рискнуть и вывезти отсюда в более безопасное место?

— В первые сутки, пока было затишье, мы вашего друга кое-как стабилизировали, остановили все основные кровотечения, так что, полагаю, он вполне имеет неплохие шансы выжить. — Быстро, по-деловому ответил санитар и, спохватившись, почтительно добавил. — Да, раненый в настоящее время вполне транспортабелен, если, конечно, ехать аккуратно. Будет просто замечательно,