Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

— Ты кем будешь, незнакомец, и что тебе здесь нужно в столь неположенное для визитов время? — Прозвучал его резкий, сиплый, как удар ржавого хлыста по голой коже, вопрос, голос был нарочито низким, глухим и абсолютно лишённым всякого человеческого интереса или простой приветливости.

В поведении офицера считалось лёгкое, едва уловимое, но оттого ещё более опасное раздражение, помешавшее в столь поздний час наслаждаться властью над беззащитным. — Этот объект является строго режимным, и вход для посторонних лиц категорически воспрещён, так что объясняйся быстро и предельно чётко, пока я не велел тебя задержать и бросить в камеру к таким же, как ты, незваным гостям.

— Я Микола, комбат нацбата «Волчий клык». — Назвал себя посетитель, стоя неподвижно, как древняя скала, его огромная тень причудливо и угрожающе изгибалась на сырой, покрытой плесенью стене подвала, повторяя контуры его могучего тела.

— Ого, целый комбат, уважаю, честное слово! — Неожиданно, с неприкрытой подобострастностью обрадовался эсбэушник, и его натянутое, одутловатое лицо мгновенно расплылось в заискивающей улыбке. Однако глаза, эти зеркала души, оставались по-прежнему холодными, пустыми и бесконечно оценивающими, словно высчитывающими возможную выгоду. — А по какому конкретному, столь важному вопросу ты удостоил наше скромное заведение своим высоким визитом?

— Мне из надёжных источников стало известно, что вам наконец-то удалось заполучить в свои цепкие руки одного очень важного и опасного москаля. — Продолжил общение прежним, ровным и властным, не терпящим возражений тоном Микола. Он сделал твёрдый шаг вперёд, в дрожащий круг жёлтого света от единственной лампы, и этот свет выхватил из тьмы его суровое, измождённое лицо. — Возможно, этот русак является элитным штурмовиком-диверсантом или даже оперативным командиром подразделения, что будет чрезвычайно ценно для развития нашего общего дела по освобождению земли от захватчиков.

— Да кто его знает, кто он такой на самом деле, этот невезучий субъект. — Капитан, явно польщённый вниманием и скрытой похвалой со стороны столь высокого и влиятельного чина, заметно приосанился, выпрямил свои округлые плечи. С насиженного места подниматься не спешил, лишь пренебрежительно, с чувством собственного превосходства скорчил гримасу на лице. — Москалик тот ещё неразговорчивый и упрямый попался, я уж его и по-хорошему, с обещаниями, пытался уговаривать, и по-плохому, по серьёзному, обрабатывал, применяя все доступные методы убеждения, но пока что никакого ощутимого результата не принесло. Русак упёртый, как тот самый баран, кого ведут на убой.

— Хорошо бы мне лично, своими глазами, посмотреть на вашу ценную, но столь проблематичную добычу. — Мягко, но с железной, непреклонной настойчивостью попросил разрешения Микола, его сильные, привыкшие к оружию пальцы невольно сжались в твёрдые кулаки за спиной, так что кости затрещали. — Не покажешь ли ты мне его сейчас, капитан?

— А почему бы и не показать, для таких уважаемых людей, как ты, у нас всегда открыты настежь все двери! — Капитан с лёгкой, самодовольной усмешкой, кривя свои толстые губы, отодвинул в сторону исписанный до предела лист, аккуратно, с нежностью положил на стол дорогую, подарочную ручку. С видимым нежеланием, тяжело поднялся со своего удобного, поскрипывающего кресла. Он неспешно, вразвалку, прошёл несколько шагов к поверженному без движения Андрею, вытащил из кармана своих брюк яркий, слепящий светодиодный фонарик. Затем он лениво, почти скучающе, с размаху пнул сапогом свою беспомощную жертву в бок, заставив тело болезненно дёрнуться и издать стон, затем грубо склонился, с силой потянул за вывернутую руку и перевернул на спину, стараясь всмотреться в залитое потом и запекшейся кровью, но до боли знакомое лицо при резком свете своего фонаря.

Глядя на изуродованное, но родное лицо брата, на его сломанное тело, валяющееся в грязи, Николая вновь пронзила страшная, обескураживающая мысль, от чего у него перехватило дыхание. Этот человек, этот «москаль», чьи глаза сейчас были полны немой боли и упрёка, был его младшим братом. Тот самый брат, с которым они вместе бегали в детстве по одним и тем же улицам, делили один кусок хлеба, мечтали об одном будущем. Это по вине Николая старшего брата, они встали по разные стороны баррикады, возведённой чужими руками.

Эти укрепления, сложенные из лживых лозунгов о «национальном превосходстве», о «великой Украине», ради которой он, как Микола готов был уничтожить всех «чужих», несколько месяцев дали трещину, а сейчас окончательно развалились. Что это за величие, строящееся на братоубийстве? Какая это «свобода», если требует ненависти к тому, с кем связан кровью, родным языком и памятью? Всё, во что он слепо верил все эти годы, вся эта ядовитая пропаганда о «священной войне с оккупантами», в одно мгновение рассыпалась в прах. Убеждения рухнули, как карточный домик, открыв за собой лишь страшную, чудовищную пустоту и горькое осознание собственного заблуждения.

Он с отвращением вспомнил свои же пламенные речи перед бойцами, свои призывы «бить москальскую нечисть», и теперь каждое его слово отдавалось в его душе оглушительным, постыдным эхом. Он, считавший себя борцом за свободу, оказался всего лишь слепым орудием в чужой игре, марионеткой. Таких, как он, заставляли танцевать под дудку тех, кто с безопасного расстояния разжигал эту бойню, эту братоубийственную резню, где украинец убивал украинца, а русский — русского. В результате внедрения нацистских идей в сознание общества, рушились семьи и стиралась сама человеческая суть. Сейчас его брат, его родная кровь, лежал здесь, у его ног, как враг, как «добыча», как трофей в его грязной, бессмысленной войне.

Микола со сдержанным, но всесокрушающим внутренним страданием и нарастающей, праведной яростью наблюдал за безжизненным телом родного брата. Его челюсти сжались так, что заболели скулы, а в глазах, этих некогда пламенных и уверенных глазах фанатика, теперь бушевала настоящая буря отчаяния, стыда и ненависти к самому себе. А потом, движимый внезапным, почти мистическим порывом, подогретым этим новым, мучительным знанием, он поднял свою правую, могущую руку и с короткого, сокрушительного замаха со всей своей богатырской, медвежьей силы ударил ничего не подозревающего, улыбающегося капитана по загривку.

Раздался глухой звук, эсбэушник бесформенной, безвольной кулей мгновенно свалился на холодный бетонный пол без всякого движения и звука, словно подкошенный бык. Микола, тяжело и прерывисто дыша, с отвращением глядя на это тело, быстро сграбастал тучного, ещё тёплого офицера, с трудом потащил его к столу и усадил в то самое, ещё хранящее тепло тела кресло на колёсиках. Затем ловко, привычным движением вытащил у него из поясной кобуры массивный, холодный пистолет, грубо придвинув и придавив кресло вплотную к краю стола. Недолго думая, почти машинально, он решил вложить холодное, смертоносное оружие в уже начинающую коченеть и холодеть руку капитана.

Решительно надавил на его безвольный палец, направляя