Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

ствол точно в висок, чтобы для постороннего взгляда всё выглядело максимально правдоподобно, как самоубийство. В гнетущей, давящей тишине подвального помещения, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Николая, раздался оглушительный, громоподобный, разрывающий барабанные перепонки грохот пистолетного выстрела, от которого зазвенело в ушах и задрожали стены. Труп капитана судорожно, неестественно дёрнулся и откинулся на пружинящую спинку кресла.

Его рука с пистолетом с глухим стуком ударилась о деревянную столешницу.

Николай, не теряя ни секунды, подхватил со стола злополучную докладную, где каллиграфическим почерком подробно расписывалась незавидная судьба Андрея, чиркнул своей старой, зажигалкой. Бумага сразу же, с сухим треском, жадно схватилась ярким, пляшущим огнём, почерневшие, дымящиеся, как души грешников, листы он с отвращением бросил под стол, где они продолжили медленно тлеть, наполняя спёртый воздух едким, удушающим запахом гари и пепла.

Он подошёл и бережно, с нежностью, какую в нём никто не мог бы заподозрить, склонился над братом, двумя дрожащими пальцами проверил слабый, но упрямо ровный пульс на шее. Тихо, сквозь стиснутые зубы ругаясь на всю ту пропагандистскую, ядовитую отраву, которой он годами, как слепой щенок, дышал, взвалил его безвольное, но такое дорогое тело на своё могучее, привыкшее к тяготам плечо. Кряхтя от неподъёмной тяжести не только физической, но и моральной, стал медленно, осторожно подниматься по скользким, неровным лестничным ступеням наверх, к свету, к свободе, к искуплению.

Приоткрыв тяжёлую, скрипящую дверь на волосок, он с опаской, с сердцем уходящим в пятки, окинул взглядом пустынную улицу, но рядом, к его безмерному, почти детскому облегчению, никого не было. В отдалении от здания суетливо копошились какие-то люди, занятые исключительно своими собственными, неотложными делами и проблемами. Он, немедля ни мгновения, потащил свою бесценную, выстраданную ношу обратно к зданию медсанбата, откуда он с таким душевным трудом выбрался всего лишь четверть часа назад. Каждая секунда этого пути отдавалась в его сердце новым уколом стыда и раскаяния.

В его машину санитары уже успели погрузить завёрнутого в грязное одеяло Анатолия, от накатившего дурмана он схватился за забинтованную голову руками, словно пытаясь удержать в ней остатки сознания. Резко, почти грубо отогнав зазевавшихся и уставших санитаров в сторону, Николай осторожно засунул Андрея в заднюю часть просторного салона своего армейского внедорожника и накрыл брата тёплым, шерстяным одеялом с головой, пытаясь уберечь его от холода и посторонних глаз. Когда забрался на своё водительское сиденью, он обернулся и коротко, сдавленным голосом сказал бледному, как полотно, Анатолию, чтобы тот ещё немного, совсем чуть-чуть потерпел.

Резко, с визгом шин, погнал в сторону вертолётного полка, где в это время дожидался окончательной погрузки раненых офицеров санитарный борт, отправлявшийся в далёкую, почти мифическую Одессу. Заметив в сутолоке знакомого, уставшего военного доктора, Николай быстрым, решительным шагом подошёл к нему и быстро, без лишних слов и эмоций, как настоящий делец, договорился за две тысячи зелёных долларов о дальнейшей, более счастливой судьбе и качественном лечении Анатолия.

Вскоре его верного, израненного замкомбата аккуратно, с предельной осторожностью перегрузили на походные носилки, чтобы нести к ждущему вертолёту. Комбат в последний раз склонился и сунул ему толстую, пахнущую краской пачку стодолларовых купюр во внутренний, потайной карман его пропитанного потом и кровью армейской камуфляжа, поспешно накинутой на тело раненого санитарами.

— Это тебе, Толя, на первое время для восстановления. — Прошептал он, стараясь передать неподдельные, искренние ноты. — Тебя обязательно вылечат и поставят на ноги в лучшем госпитале Одессы. Я уже всё устроил, ты только живи, слышишь, живи любой ценой. — Николай увидел, как лицо замкомбата слабо, почти незаметно дёрнулись в беззвучной, но такой красноречивой благодарности, а его уцелевшая, сильная рука инстинктивно, с надеждой сжала спасительную, такую весомую пачку денег.

Николай в этот пронзительный момент остро, до физической боли, осознавал всю глубину и тяжесть своей личной вины перед Анатолием, ведь сам-то он, комбат, чаще отсиживался в относительно безопасном, обустроенном тылу. Пока он разглагольствовал о патриотизме, а его верный замкомбат честно и самоотверженно служил день за днём, воевал на самой передовой никому ненужной войне, несмотря на всю мерзость, продажность и лживость украинской власти.

Николай, простился с Анатолием, сгорбившись под тяжестью своих мыслей, вернулся к своей пыльной машине и уже собирался развернуться, чтобы ехать в неизвестность, он машинально обернулся. В задней части салона, Андрей, его младший брат, пришёл в себя и стянул с лица одеяло. Глаза его, такие же, как у их матери, были широко открыты и смотрели на старшего брата не с ненавистью или страхом, а с глубоким, всепонимающим и всепрощающим спокойствием. На измождённом, бледном, как снег, лице Андрея возникла слабая, едва заметная, но до слёз узнаваемая улыбка, больше похожая на гримасу от переносимой физической боли, но всё же — улыбка, луч надежды в кромешном аду войны.

После часов езды по изрытой глубокими колеями, усеянной свежими и старыми воронками от снарядов дороге, петляющей между полуразрушенными домами покинутых сёл, навстречу его автомобилю стали попадаться украинские солдаты. То были пешие, вымазанные в грязи и чём-то тёмном, словно сама война оставила на них свои грязные пальцы, фигуры бойцов ВСУ. Деморализованные, потерявшие всякий человеческий облик бойцы ВСУ, в слепой животной панике бежали или ехали с рушащихся фронтовых позиций на угнанных у гражданского населения автомобилях, брошенных в страшной спешке бежавшими на запад жителями.

Николай, сжимая руль до хруста в костяшках, резко, почти инстинктивно свернул на размытую недавними дождями, покрытую жухлой травой обочину, пропуская мимо себя этот бесконечный, потрёпанный и жалкий поток живого, воплощённого в металле и плоти, отчаяния. Он с силой попытался понизить внутренний гул, заглушил урчащий двигатель, и в наступившей внезапной, оглушительной тишине, нарушаемой лишь удаляющимся, затихающим рёвом чужих моторов. Прикрыв глаза, различал взрывы где-то за горизонтом, он с невероятной, болезненной остротой ощутил оглушительную, давящую громкость собственных пронзительных мыслей и воспоминаний, нахлынувших на него, как цунами.

Дрожащей от накопленного нервного напряжения и усталости рукой, с проступавшими капельками пота, он с трудом достал из-под потертого сиденья спрятанный, завёрнутый в промасленную, пахнущую бензином и страхом тряпку, старый потрёпанный телефон. Пальцы, привыкшие годами сжимать холодную сталь оружия, с непривычным трудом нашли маленькую, стёршуюся кнопку, и он, затаив дыхание, нажал заветную цифру «один» — быстрого набора номера. Долго в глубинах его памяти толстыми, непробиваемыми стенами лжи, злобы и слепой ненависти, оберегалась возможность срочной связи с домом.

— Коля, это правда ты, родной? — Донесся из трубки осторожный, почти беззвучный шёпот, полный неподдельного, идущего из самой глубины души страха.

Оксана лелеяла слабую надежду, а он, в её дрожащем голосе, он