Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

щелочку ресниц увидел сначала свои собственные сапоги, беспомощно волочащиеся по неровному, усыпанному щебнем полу. Картина была размытой, отстраненной, будто он смотрел кино про самого себя. Потом, с запозданием, пришло понимание, двое тащат его за собой, спиной вперед, по узкому, низкому коридору. Света не было, лишь где-то впереди тускло маячил отсвет фонаря, выхватывая из мрака обшарпанные кирпичные стены и свисающие с потолка комья штукатурки.

— Москаль очнулся! — Раздался прямо над его ухом хриплый, прокуренный голос. — Смотри-ка, глазками моргает. Поди, этот самый важный, раз из-за него такой штурм заварили. Командовал русаками, небось.

Андрей почувствовал, как его на мгновение приподняли и снова бросили, встряхнув, как мешок с картошкой. Боль в голове взорвалась новым фейерверком.

— Вот сдадим его эсбэушникам. — Продолжал тот же голос. — Нам за него грошей зелёных отсыпят. Хорошие денежки и на них я себе новую тачку куплю.

— Грицко, ты шо с ним по-руськи балакаешь? — раздался другой, более молодой голос, с насмешливой ноткой. — Неужто ридной мовы не жаль? Или ты уже забыл, как на ней говорить?

— А ты, Зяблик, помалкивай лучше! — Огрызнулся Грицко. — У самого родители русские, в Харькове живут и в школу ты русскую ходил, сам ведь на прошлой неделе хвастался, как «Евгения Онегина» наизусть читал. Не учи меня патриотизму!

Его снова грубо перехватили, и теперь он почувствовал, как его спускают по какому-то почти вертикальному лазу. Руки, державшие его, скользили по веревке, обжигая ладони. В просветляющемся, но все еще мутном сознании Андрея, как пазл, сложилась неутешительная картина: при возведении укрепрайона в городе противник прорыл целую сеть подземных ходов — настоящий лабиринт, позволявший перемещаться между домами и подвалами, не попадая под артиллерийский обстрел и штурмы. Они были как кроты. И он теперь был в норе у этих кротов.

От тряски, новых ударов о выступы и адской, нарастающей боли в виске он снова провалился в небытие, унося с собой вкус крови на губах и запах чуждой земли. Очнулся он от ощущения непривычного покоя. Резкая, рвущая боль сменилась тупой, ноющей ломотой во всем теле. Он лежал на чем-то мягком. Воздух был другим — неподвижным, сухим и пахшим лекарствами, йодом и чем-то стерильным. Андрей медленно открыл глаза.

Он находился в просторном, удивительно чистом подвале с белеными стенами, серым бетонным полом и сводчатым потолком. Вдоль стен, на таких же, как у него, тюфяках или раскладушках, лежали люди. С десятка три бойцов ВСУ в грязной, пропитанной потом форме. У одного была туго забинтована голова, у другого — культя ноги, торчащая из-под одеяла, у третьего — рука на импровизированной шине. Тихие стоны, прерывистое дыхание. Это напоминало полевой лазарет или медсанбат.

Попытка пошевелиться открыла ему следующее, его правая рука была намертво пристегнута наручником к толстой, покрытой облезлой краской трубе батареи отопления, идущей вдоль стены. Левая рука лежала на одеяле, и в вену на запястье была вставлена игла капельницы. Пластиковый пакет с прозрачной жидкостью болтался на вкрученном в стену шурупе, мерно покачиваясь в такт его дыханию. Значит, жизнь ему пока спасали. Но свободы не давали.

Андрей снова закрыл глаза, лелея слабую, призрачную надежду на то, что здесь, среди раненых, еще остались понятия о человечности, о правилах ведения войны, не все же они звери. Может, он всего лишь военнопленный, а не трофей.

— Эй, страдалец, есть хочешь?

Перед ним стоял худощавый парень лет двадцати пяти. Шея его была туго обмотана бинтами, заходящими на подбородок, а одно колено — перевязано. В руках он держал алюминиевую миску с густой, серой массой. Ячневая каша без масла, без всего, это была крупа, сваренная в воде. Андрей почувствовал, как его желудок сжимается от волчьего голода. Он не ел, не пил, не знал сколько времени.

— Спасибо, не откажусь, — хрипло, с трудом разлепив пересохшие губы, произнес он. — А ложку можно?

Парень молча, не глядя ему в глаза, бросил ложку прямо на матрас, а миску с глухим стуком поставил на бетонный пол, так что часть каши выплеснулась на одеяло. Андрей, скрипя зубами от боли в растянутых мышцах, подтянул миску к себе прикованной рукой и начал есть. Он ел жадно, не глядя, зачерпывая липкую, безвкусную массу. В этот момент она показалась ему самой изысканной едой на свете. Поблагодарив, он наклонился ближе к парню, который уже отходил к своей койке.

— Слушай… — Тихо, но внятно начал Андрей, следя за его реакцией. — Меня Андрей зовут. У меня есть старший брат Микола. Он комбат в нацбате «Волчий клык». Слыхал про такой? — Парень замедлил шаг, внимательно слушал, но не обернулся.

— Если ты… если выберешься отсюда, — Андрей почувствовал, как сердце его бешено колотится, — найди Миколу и скажи, что его брат Андрей здесь. Меня скоро могут к эсбэушникам утащить, ты запомни телефон… Микола тебе за меня хорошо заплатит, очень хорошо.

Он лелеял эту хрупкую, почти безумную надежду, как драгоценность. Несколько лет назад он, рискуя жизнью, вытащил из-под обстрела дочь Миколы, свою племянницу. Теперь долг брата был спасти его. Он несколько раз четко, по слогам, повторил номер мобильного, умоляя парня повторить его. Тот, не оборачиваясь, лишь кивнул и ушел в тень.

Надежда прожила недолго, прошло полчаса, может, час — время в подвале текло иначе. Внезапно из-за тяжелой железной двери послышались громкие, раздраженные выкрики. Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение ворвался тот злобный капитан с выбритым холеным лицом, перекошенным злобой. Взгляд его, словно радар, прошелся по лежащим и сразу нашел Андрея.

— Кто разрешил этому выродку капельницу ставить?! — Заорал он, и его голос, громоподобный, оглушил притихшее подвальное помещение. — Санитара! Ко мне, мать вашу!

— Позвольте, капитан, у него контузия, возможно, внутренние кровотечения, он… — К нему бросился перепуганный санитар, тщедушный мужчина в запачканном халате.

— Молчать! — Капитан ткнул пальцем в сторону Андрея. — Немедленно убрать это! Он не больной, он — пленный москаль!

Санитар, побледнев, засеменил к Андрею, что-то проблеял, извиняясь, потом пнул ногой пустую миску, та с лязгом укатилась под чью-то койку. Не глядя в глаза Андрею, резким, болезненным движением выдернул иглу капельницы из вены. По руке разлилось жжение, выступила капля крови, после санитар, не оборачиваясь, ретировался.

— Взять его, — Капитан кивнул двум стоявшим у входа солдатам.

Бойцы подошли, отстегнули наручник от батареи, но не освободили руку, а, наоборот, скрутили обе за спиной. Затем грубо рванули его на ноги. Мир закачался, поплыл, ноги, не слушаясь, подкосились. Солдаты, не церемонясь, схватили его под мышки и, почти не неся, потащили к выходу. На улице его ударил в лицо