Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

порыв свежего, холодного ветра. После спертого воздуха подвала он должен был бы бодрить, но Андрею стало дурно.

Его вырвало скудными остатками каши прямо на ботинки конвоиров. Те лишь злобно выругались и потянули его еще быстрее. Сквозь узкие щелочки припухших глаз он видел, как его волокут через двор, заваленный обломками и стреляными гильзами, к невысокому, приземистому кирпичному строению, похожему на коллективный погреб или старый бункер. На массивной, обитой железом двери он успел разглядеть кривую, наспех намалеванную краской надпись: «Служба безпеки Украйни». Сердце его упало и замерло.

Солдаты, с силой втащив Андрея в застенки, принялись его обыскивать, выворачивая карманы, затем, дергая из стороны в сторону, подтащили к одинокому стулу в центре помещения. Стул был старый, с изогнутыми деревянными ножками и выгнутой спинкой, весь в царапинах и пятнах неопределенного происхождения. Его грубо усадили, а руки, все еще скрученные за спиной, замкнули наручниками за спинкой стула. Поза была неудобной, унизительной, позволяющей лишь как-то удерживать равновесие, но не опереться.

Ему удалось осмотреться, помещение было просторным, метров тридцать, с голыми, обшарпанными бетонными стенами. Единственным источником света была одинокая лампочка без абажура, свисавшая с потолка на длинном проводе и раскачивавшаяся от сквозняка, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Кроме его стула, здесь был лишь облезлый стол у стены, на котором стояла выключенная настольная лампа с гибким штативом, и старое кресло на колёсах без подлокотников. Но самое жуткое было в полуметре перед ним: с потолка, на массивной металлической скобе, раскачивался тяжелый крюк.

Он был похож на тот, что используют в мясных лавках для туш. Андрей с тоской и леденящим ужасом подумал, что, наверное, это и есть их приспособление для пыток. Современная дыба. Прошло долгих пятнадцать минут. Может, больше. Время в этой комнате текло словно застывший кисель. Наконец дверь открылась, и в помещение вошел офицер. Это был тот самый капитан. Он был один. Его лицо все так же выражало неприкрытую неприязнь и усталость, будто Андрей был последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Он прошелся несколько раз взад-вперед по свободному пространству, его сапоги гулко стучали по бетону. Затем он резко остановился прямо перед пленным, заглядывая ему в лицо.

— Ну что, москалик? — Капитан разговаривал тихо, почти интимно, но от этого не менее угрожающим. — опомнился немного? Давай, будь умником. Сам хочешь рассказать что-нибудь полезное? Для спасения Украины? О расположении, о планах, о связях? Сэкономишь нам время, а себе — здоровье.

Он уставился на Андрея взглядом, полным холодной ненависти и профессионального любопытства палача, изучающего свою жертву. Андрей молчал, все, что он мог сделать в этой ситуации.

Его горло пересохло, где-то в глубине, под слоями страха и боли, тлела искра упрямого неповиновения. Он не смог сдержать ее. Уголки его губ дрогнули, и на его лице проступила слабая, горькая усмешка. Это была усмешка обреченного, но не сломленного. Она подействовала на капитана, как красная тряпка на быка. Все его напускное спокойствие испарилось в один миг. Лицо побагровело, на лбу надулись жилы.

— Ага, вот так? — Он прошипел, наклоняясь так близко, что Андрей почувствовал его запах — смесь дешевого одеколона и перегара. — Хочешь по-твердому? Хорошо. Я тебе расскажу сейчас что такое «украйнська влада»

Он выпрямился, отошел к столу и с грохотом вытащил из-под него заранее приготовленную палку. Это была обычная деревянная штакетина от забора, обтесанная, чтобы удобно лежала в руке, толщиной в два пальца.

— Это тебе не штатовская бита. — С циничной усмешкой произнес капитан. — Это — ручная работа для особо упрямых, таких, как ты.

Первый удар обрушился на плечо, глухой, щемящий звук, и волна жгучей боли разлилась по всему телу. Второй — по ребрам, а третий — по бедру. Капитан не кричал, не ругался, а методично работал молча, с сосредоточенным видом ремесленника, с тем же свистящим всхлипом, что сопровождал каждый замах. Палка гуляла по его телу, не выбирая места, оставляя на коже багровые, жгучие полосы. Андрей стиснул зубы, пытаясь не кричать, вжимая голову в плечи, но время от времени из его горла вырывался сдавленный стон.

Андрей пытался сконцентрироваться на чем-то, чтобы уйти от реальности, — на милых лицах Юльки или жены Кати, на смехе брата в детстве, на тихом плеске волн на озере, где они рыбачили с отцом. Всё же боль была слишком реальной, слишком всепоглощающей. Она не ломала кости, но методично, удар за ударом, дробила волю, стирая границы личности, превращая его в одно сплошное, страдающее тело, прикованное к стулу в подвале на окраине города где-то в приграничной полосе.

Сознание возвращалось к Андрею медленно и нехотя, сквозь плотную завесу оглушающей боли. Казалось, всё его тело превратилось в один сплошной, пульсирующий нерв, отзывающийся мучительными спазмами на каждую неуловимую попытку пошевелиться. Он лежал в непонятной позе, не в силах определить — распростёрт ли он на леденящем бетонном полу сырого подвала или всё ещё скованно сидит, пригвождённый к жёсткому стулу веревками, врезавшимися в запястья. Граница между реальностью и кошмаром расплывалась, как чернильное пятно на мокрой бумаге, оставляя в уме лишь хаотичный вихрь ощущений.

Единственной точкой отсчёта в этом мутном мире была одинокая электрическая лампочка, висящая на оголённом, потрескавшемся проводе где-то прямо над ним. Её свет, жёсткий и безжалостный, врезался в его сомкнутые веки, даже когда он пытался отвернуться, и, казалось, прожигал ткани мозга, выжигая память и волю. Он попытался приподнять руку, чтобы прикрыть лицо, но конечности не слушались, будто налитые свинцом, и лишь тупая, ноющая боль в плечах подтвердила его догадку — он всё ещё связан. Воздух в помещении был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим плесенью, сырой землёй и тошнотворным запахом его собственного страха.

Внезапно, без какого-либо перехода, словно кто-то щёлкнул выключателем в его мозгу, ослепительная картина сменила мрак подвала. Давящие стены растворились, уступив место бескрайнему простору чистого неба, пронзительно-голубого и бездонного. Он стоял, твёрдо опираясь ногами о землю, на самой верхней кромке пологого, уходящего вдаль склона. Под ногами шелестел густой, изумрудный ковёр сочной травы, испещрённый мелкими полевыми цветами — белыми ромашками и жёлтыми одуванчиками. Он инстинктивно поднял руку и грубым, потёртым рукавом своей холщовой рубашки вытер лицо, с которого градом катился пот.

От палящего солнца, висевшего в зените, исходили почти осязаемые волны жара, обжигающие кожу и заставляющие воздух над травой плясать в прозрачном мареве. Этот зной был физически невыносим, он впивался в кожу тысячами невидимых игл, и всё его существо, каждая клеточка, жаждало одного — спасительной прохлады. Взгляд его, затуманенный болью