Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

несколько двигающихся теней. Боевики в камуфляже с отчётливо видимыми нашивками украинского флага на рукавах вынырнули из тёмного пространства, принялись что-то искать при свете фонарей. До него даже донёсся обрывок их приглушённого разговора.

Тишина наступила внезапно и была зловещей, почти звенящей. Лишь изредка её разрывали одиночные выстрелы — кто-то, затаившись, ещё пытался вести прицельный огонь по группе «Быстрого». Но оглушительного, сокрушающего шквала, что обрушивался на них минуту назад, как не бывало.

— Что за тишь? — Громко спросил он, и его голос гулко отозвался в бетонной пустоте. Первым в подъезд ворвался боец из группы прикрытия. — Словно всех ветром смело.

Он рывком преодолел лестничные марши и, затаив дыхание, заглянул в квартиру на третьем этаже — ту самую, откуда ещё недавно бил, не умолкая, вражеский пулемет. Из его груди вырвался негромкий свист. Боевики не просто отступили — они пробили в межэтажных перекрытиях дыры, создав себе путь для быстрого и незаметного отхода.

Тем временем Быстрый с напарником, услышав по рации тревожный возглас, через разрушенную стену, соединявшую лестничную площадку с соседней квартирой, пробирались на помощь к Скрепышу и Молоту. Путь их лежал через груды обломков, где острые, как бритва, обломки бетона впивались в ладони.

Птица, ловко балансируя на остатках арматуры, словно на стальных канатах, первым добрался до Скрепыша. Тот лежал ничком на развороченной кухне, посреди осколков посуды и штукатурки.

— Держись, браток! — Голос Птицы был спокоен и твёрд. — Сейчас полегчает. Он ловким движением вколол обезболивающее, разрезал окровавленную штанину и принялся изучать рану. Из бедра торчал рваный осколок металла, похожий на клык чудовища.

Быстрый же, тем временем, склонился над зияющим проломом в полу, вглядываясь в подвальный мрак. Перебравшись по узкому бетонному выступу, он осветил фонарём темноту. Луч выхватил из тьмы бездыханное тело солдата ВСУ, а рядом — чёрный лаз, уходящий в сторону следующего подъезда.

— Они прорыли под домами целые норы и раненого Молота утянули с собой. — В его голосе прозвучала тяжёлая, холодная уверенность.

— «Глаз-три», доложи по инстанции! — голос Быстрого, хриплый от напряжения, прорезал затишье. — Скрепыш ранен, Молота утащили в подземелье. Прошу разрешить преследование. Прошло всего двенадцать минут — мы можем их нагнать! — Эфир на мгновение замолк, наполняясь лишь шипением помех.

— «Глаз-три» на связи. Получен приказ на отход группы. Быстрый, ты меня понял? Приказ — отход. — Затем хладнокровно, без единой ноты сочувствия, прозвучал ответ.

Эти слова ударили в сознание с весом свинцовой гири. Быстрый с силой сжал рацию, костяшки пальцев побелели. Грубая, сдавленная ругань вырвалась у него наружу, смешавшись с пылью и горечью поражения. В этот момент из проломленной квартиры появился боец, проверявший захлебнувшееся пулемётное гнездо.

— Там люки в полу прорублены. — Коротко доложил он, смахивая пот со лба. — Ушли по верёвкам, в подвал, потому и тишина такая в доме.

Быстрый медленно обвёл взглядом лестничную площадку. Его бойцы, напрягая силы, уже вынесли Скрепыша из квартиры и осторожно укладывали его на разостланный плащ-палатку. Лицо раненого было бледным, но зубы стиснуты в упрямой гримасе. Взгляд Быстрого встретился со взглядом Птицы, который молча, но вопросительно смотрел на него. В его глазах читалась та же ярость, та же готовность ринуться в преследование, но приказ есть приказ.

— Отходим. — Словно плюнув в душу что-то дорогое, Быстрый с силой выдохнул.

Птица, проверил жгут на ноге Скрепыша жгут и импровизированную шину. Всё было готово для трудной, но необходимой эвакуации в медсанбат. Бой для них сегодня закончился, но война — эта бесконечная игра в кошки-мышки в каменных лабиринтах — продолжалась.

Приказ повис в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Каждая клетка в теле Быстрого рвалась назад, в черную пасть пролома, ведущую в подполье — в погоню, в бой, на выручку. Мысли о том, что творится сейчас с Молотом — раненным, в руках врага — жгли сознание раскаленным железом. Эта горечь была физической, осязаемой, как ком грязи в горле, но они были солдатами. И приказ, даже перечеркивающий долг товарищества, был законом.

Молча, с каменными лицами, штурмовики начали отход. Лесополоса, еще недавно бывшая укрытием, теперь виднелась впереди как холодная, безразличная цель. Путь к ней казался бесконечно длинным. Двое бойцов, Птица и тот, что нашел пулеметное гнездо, из плащ-палаток и из подручных материалов соорудили импровизированные носилки для Скрепыша.

Боец, превозмогая боль, стиснул зубы, чтобы не стонать, но от каждого неосторожного движения его тело вздрагивало, и по лицу, испачканному копотью и пылью, катились слезы бессильной ярости. Нести его предстояло по щебню и воронкам, под призрачным прицелом невидимых снайперов.

Быстрый шел последним, пятясь за группой, ствол его автомата мотался из стороны в сторону, прикрывая отступление. Спиной он чувствовал давящую пустоту развалин, этот гигантский склеп, поглотивший их командира. Каждый шаг в сторону от дома давался с мучительным усилием, словно невидимая стальная нить, привязанная к сердцу, натягивалась и рвала его на части.

Они нырнули под первые скелеты бурелома, и сырая, пахнувшая прелой листвой и мокрой землей прохлада леса обдала их, не принося облегчения. Лес молчал. Только тяжелое, прерывистое дыхание несущих, да хруст веток под сапогами нарушали тишину. Они шли, оставляя за спиной не просто здание, а часть своего братства. Горечь этой утраты была горше пороха и тяжелее любого груза.

Сознание возвращалось к Андрею не линейным потоком, а обрывками, клочьями, выхватывающими из мрака бессвязные ощущения. Первым пришло осязание: леденящий холод сырого бетона, впитывающийся в спину через амуницию. Потом слух: далекий, многоголосый гул, словно он лежал на дне гигантской, звенящей ракушки. И боль. Всепроникающая, пульсирующая боль, которая исходила из виска и разливалась раскаленной лавой по всему телу, достигая пальцев ног и кончиков волос.

Ему казалось, будто он падает. Не вниз, а куда-то в сторону, сквозь бесконечную, узкую трубу, выстланную шершавым, обжигающим серным камнем. Стенки этой трубы вибрировали от неразборчивых голосов, сливавшихся в угрожающий рокот. Временами в этом рокоте прорезались отдельные слова, обрушиваясь на него градом обломков: «…командир…», «…держись…», «…Молот…».

Очередной болезненный толчок, удар копчиком о каменный выступ, и падение прекратилось. Тело его, обмякшее и бессильное, на мгновение замерло в невесомости, а затем его подхватили. Не с заботой, а с грубой, практичной силой. Чьи-то цепкие, мозолистые руки впились в него под мышки и за ноги, подняли, как тюк, и понесли. Он был не человеком, а грузом, проблемой, какую нужно было переместить из одной точки в другую. Тьма вокруг была непроглядной, почти осязаемой, пахнущей плесенью, пылью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным запахом разложения.

Он заставил свои веки разомкнуться, преодолевая свинцовую тяжесть. Сквозь