Семь моих смертей - Ефимия Летова

музыкант с семистрункой, с настолько взъерошенными кудрявыми волосами, словно его за них сюда и тащили. Рядом ещё один, пожилой и плотный, прикладывал к губам какую-то явно самодельную свирель воистину исполинских размеров.

Ривейн обстоятельно подходил к организации досуга для скучающей жены.

- Не хватает весёлой публики, – сказала я, с наслаждением ощущая обволакивающее тело тепло. – Вот только веселиться по приказу людей не заставишь.

Смутить его мне не удалось, регент только пожал плечами.

- Будем начинать с малого.

Музыка вплелась в воздух, сначала едва уловимая, но такт за тактом всё больше отвоёвывавшая себе пространство. Ривейн снял с меня плащ, влажный и, кажется, успевший пропитаться солью, усадил за накрытый стол. Всё явственнее становился запах жареного мяса.

Бедная стража, сторожит сейчас нас на пронизывающем холодном ветру.

- Что, вот так, без проверки на яд?

- Разумеется, с пробой. Не беспокойтесь. Ана, не увиливайте и объясните: что это вы устроили на площади? Я запрещал вам выходить из экипажа…

- А я вас не послушалась. Бросьте, Ривейн, на ваших руках кровь сотен, если не тысяч людей, а вы отказываете мне в праве всего на одного. Не тратьте время на глупые допросы. У нас свидание или как? И я хочу есть.

Я действительно вдруг почувствовала дикий голод и перевела взгляд на стол, который слуги успели заставить самыми разными блюдами.

Мясо. Хлеб. Яйца и грибы – это зимой-то! И рыба.

Слут, совершенно не помню, какой вилкой полагается есть рыбу, предполагалось, что я, будучи Мараной, совершенно её не люблю, а у Ривейна на морепродукты аллергия, так что за месяц моего пребывания в Гартавле рыбу не подавали ни разу, вот я и забыла. А грибы – какой вилкой едят? Неважно. Взяла руками, и прямо под тяжёлым взглядом Ривейна засунула в рот симпатичный солёный грибок со скользким поблёскивающим бочком.

- Что это было, Марана?

Еда явно попала мне не в то горло, и я сперва закашлялась до слёз из глаз, потом схватила первый попавшийся бокал и плеснула в него из открытой бутыли, но поняла, что напиток в нём довольно крепкий только тогда, когда уже проглотила. Ривейн забрал бокал у меня из рук и терпеливо ждал, когда я восстановлю дыхание.

- Я хотела… развлечься сегодня, – выдавила я. – А вы только и делаете, что читаете мне нравоучения. Хватит.

Еще кусочек мяса – пальцы выпачкались жирным ароматным соком, больше всего на свете мне хотелось их попросту облизать. Кровь низового, которая должна была вот-вот пролиться по моему приказу, пьянила куда больше любого вина. Пока шла по морозу, не чувствовала этого, а здесь, в тепле – расслабилась, поплыла.

- Марана, вы…

- Вам всего тридцать лет, а вы вечно, как старик. Ворчите, хмуритесь, смотрите на часы, даже в постели. Это оскорбительно, в конце концов!

Слут, что я несу..?!

Я встала, кое-как выбравшись из тесного пространства между скамьёй и столом. Протянула Ривейну руку – и, словно с нетерпением дождавшись именно этого момента, струнная мелодия стала ещё громче, ещё отчётливее.

- Я не хочу слышать то, что вы мне скажете. Я хочу танцевать. С вами.

- Марана, вы пьяны? Что вы пили и когда?

Идиот, ничегошеньки он не понимает. Впрочем, и я понимаю не больше.

- Вы же говорили, что умеете танцевать.

Говорил – или не говорил? Не помню…

Я обхватила его руками за шею, вжалась в грудь. Это нельзя было назвать танцем – слишком уж непрочно я стояла на ногах, слишком неподвижен был он.

- Когда и как вы убили своего первого человека? – шепнула я ему в ухо, приподнявшись на цыпочки, уверенная, что он не ответит. Но, помедлив, Ривейн всё же обхватил меня руками, скорее поддерживая в вертикальном положении, нежели обнимая. И я услышала его голос:

- Мне было пятнадцать. В таверне. Бутылкой… Он был старше меня раза в два.

- Он был сам виноват?

- Да.

- Вы думаете о нём? Вспоминаете?

- Нет.

- Ну и правильно. Я тоже не буду.

- Это другое, Марана. Вы женщина, вы…

- Женщины тоже убивают, Ривейн. А я даже не убила. Восстановила справедливость.

- Лучше бы убили.

Я подавила неуместный хохот. Отчитывает меня, как девчонку какую-то, надо же. Ай-яй-яй, нехорошая девочка, приказала отрубить незнакомому дяденьке руки, и люди вокруг смотрели и слушали, стыд-то какой!

- Здесь есть второй этаж?

- Есть. Комнаты для постояльцев.

- Пойдёмте наверх.

- Ана! Что…

- Не спрашивайте, – хохот перешёл в рыдание. Я взяла его за руки, за обе, и потянула туда, где ориентировочно могла находиться лестница. Ривейн постоял неподвижно пару секунд, а потом подхватил меня на руки и понёс.

– Не спрашивайте, но я поступила правильно. И действительно лично прослежу за тем, чтобы приговор был приведён в исполнение завтра же. Просто поверьте мне на слово. Всё справедливо.

- Ана, человеческая жизнь – не игрушка! Особенно для того, в чьих руках так много власти. Нельзя…

Он толкнул плечом какую-то дверь, и мы вошли. Там было тепло и светло, камин был протоплен, кровать расправлена, свечи горели. Ривейн успел подготовиться – и эта мысль вызвала новый взрыв смешанного со слезами смеха.

- Боитесь, что мои поступки могут повлиять на решение Высокого храма по поводу коронации?

- При чём здесь это?!

- Если нет, тогда хватит учить меня жизни. Поставьте меня на пол.

Я вцепилась в его плечи. Потянула на себя. Ривейн не слишком сопротивлялся, и тяжесть его тела возбуждала больше, чем последовавший за соприкосновением наших тел поцелуй.

Мы целовались, горячо и влажно. А потом я подтянула подол своего платья – делать это, лежа на узкой тесной кровати, особенно, когда Ривейн лежал сверху, было неудобно, но он мне помог. Помог справиться с платьем и бельём, расстегнул и стянул брюки, и я уже не сдерживала стоны, принимая его в себя. Продолжая целовать. Ни о чём ином не желая думать.

***

Надо было привести себя в порядок, но у меня нет сил. Мы лежали рядом, почти одетые, но моё смятое платье находилось в полном беспорядке. Я выглядела… бесстыдно. Мы оба так выглядели. Надо было заканчивать с этим всем. Но Ривейн всё ещё находился очень близко, и его пальцы поглаживали меня от груди до бёдер, вычерчивая какие-то хаотичные бессмысленные орнаменты по ткани платья и обнаженной коже.

- Ана, – его голос был не настолько