Семь моих смертей - Ефимия Летова

сердит, как следовало бы. – Ана, вы должны понимать всю меру ответственности…

Да, я должна. Истерика и эйфория отступили, а здравомыслие возвращалось. Запоздалое, бесполезное.

Но я всё равно ни о чём не жалела.

- Я… знала его раньше. Это плохой человек. Он обидел близкого мне человека, – сказала я, почти и не солгав, кто же ближе себя самой. – Мою лучшую подругу. Беззащитную юную девушку. Он заслужил такое наказание.

- У вас были подруги? Вот как? Почему нельзя было сказать, как есть, к чему этот балаган? А кража? Откуда вы узнали про золото в его кармане? Он же ничего не крал, верно?

- Это просто совпадение.

- Для простого совпадения в вашем голосе было слишком много уверенности. И вы не просто угадали с наличием монет, вы назвали их точное количество!

Наверное, я поступала более чем опрометчиво, но внезапно сказала:

- У вас найдётся монета? Любая. Я кое-что вам покажу. Один маленький фокус.

…для меня доверить ему этот пустяковый секрет означало больше, чем пустить в свою постель.

***

- Как вы это делаете? – теперь Ривейн действительно был сбит с толку, а ещё – заинтригован. Ну, хоть не отчитывал меня больше за увечье низового, и то хорошо. Сказать по правде, единственное, чего я хотела сейчас – перевернуть ту страницу и больше о ней не думать. – Ни одного промаха за полчаса!

- Можете завязать мне глаза, – я улыбалась, хотя это и глупое бахвальство. – Чтобы убедиться, что я не подглядываю и не жульничаю.

Ривейн, разумеется, в напёрстки со мной не играл – просто прятал монетку в кулаке. Иногда его кулаки оба были пусты, иногда монетка была в каждом. Я не ошиблась ни разу.

- Мой небольшой талант.

- Марана, вы… просто невероятная женщина, – выдал регент. – Каждый день я узнаю о вас что-то новое.

- Однажды это закончится, и вам станет скучно. А талант… что в нём толку. Только ребятишек развлекать.

Братишек я так порой развлекала... Раньше. Когда маленькие были.

- Честно говоря, я уже мечтаю о скуке. И… – он повернулся ко мне всем телом, на такой узкой кровати это было непросто, и вдруг сказал очень серьёзно. – Что бы вы ни думали, ребёнок для меня не только наследник. Не только носитель королевской крови. Не только пропуск к трону.

Холодок пробежал по коже. Я не хотела это обсуждать. Здесь, сейчас, вообще нигде и никогда. Слишком… болезненно. Слишком важно для меня. Но и заставить его замолчать – не могла.

- Если это наш с вами ребёнок…

Замолчи, замолчи, замолчи! Не будет ничего, никакого ребёнка! Не будет никаких «нас»! Нам бы с тобой просто выжить, вырваться живыми! Я хотела заткнуть себе уши, а ему рот, но мои руки безвольно лежали вдоль тела, и Ривейн сказал:

- Я буду его любить не потому, что он – Цееш. А потому, что он наш.

Глава 29. Будь что будет

Я закрыла ту страницу своей жизни, в которой кратким омерзительным эпизодом промелькнул низовой, чьего имени я так и не узнала. Закрыла без сожаления и чувства вины, без прощения и сострадания, вопреки всему тому, чему учили смертных Высшие и их земные последователи. Впрочем, для меня, грешной дочери своего отца, путь к посмертному блаженству и без того был закрыт. Низовой получил своё на следующий день после празднования Дня всех душ. Его дальнейшая судьба была мне неизвестна и безразлична. Я не сожалела о своём решении.

...и продолжала жить. Заканчивался декабрь, заканчивался год. Каждое утро я вставала, переодевалась, завтракала, вышивала, молилась, каталась на лошади, принимала целителей… но ужинать вечером шла к Ривейну. И ужин, и то, что следовало за ним, растягивалось теперь куда больше, чем на регламентированные полчаса. Мы ели, а потом… разговаривали. Как правило, спрашивала я, а он отвечал. Обычно односложно и коротко, но иногда увлекался. Ривейн умел быть хорошим, хоть и скупым на слова рассказчиком, и я любила слушать его голос.

Мы говорили о его детстве, о его родине – маленьком континентальном городишке Мистране, его центральном городском базаре, заснеженных зимах и соревнованиях по выпиливанию ледяных скульптур, о других странах, даже о войне. Обо мне же Ривейн никогда ничего не спрашивал, и меня это более чем устраивало: врать не хотелось, а правду я сказать все равно не могла.

Потом мы занимались любовью, долго, сладко, и я – не знаю, как он – забывала о времени напрочь. Иногда я возвращалась к себе за полночь. Один раз – под утро. Фрейлины уже не ждали свою хозяйку за дверью, Ривейн провожал жену до её комнаты сам, и мне каждый раз безумно хотелось предложить ему остаться и уснуть вместе. А потом вместе проснуться. По-настоящему. Но я не хотела навязываться и ждала, что он сам мне это предложит.

А он не предлагал.

Сегодня с утра я вызвала Артина с Канцлером, моих частых спутников по прогулкам. Канцлер при виде меня яростно завилял обрубком хвоста, ткнулся в руку жестким лбом. Артин улыбнулся робко, осторожно, но искренне. Процессия из фрейлин и стражи выстроилась за спиной, впрочем, я знала, что у входа в Королевский сад они остановятся, и дальше мы пойдём втроём. Так оно и вышло. Помедлив, я решительно свернула к аквариуму. Затея с некрошем и поисками завещания в клетке оказалась донельзя глупой и опасной. Клетки птиц и террариумы я обыскала, как смогла, а вот аквариум оказался за пределами моего внимания. Если завещания нет и здесь, тогда я просто даже представить себе не могу, где его искать.

Рядом с аквариумом копошилась бесформенная тёмная фигура Грамса. Помощник садовничьего при виде нас дёрнулся, зыркнул на сына:

- Погуляй-ка поодаль, у меня к месьере разговор есть.

Артин жалобно покосился на меня, я ободряюще кивнула. Грамс поманил меня ближе к аквариуму. Выловил что-то из тёмной воды большим сачком: я отшатнулась, поняв, что это была дохлая рыбина. Грамс осмотрел рыбу, вздохнул. Извлёк откуда-то из голенища нож, ловко разделал рыбу прямо на бортике аквариума, сложил скелет и требуху в валяющийся поодаль мешок, а остальное бросил собаке.

- Не стоит ему это есть, мало ли, отчего рыба умерла, – сказала я.

- Собака, она ж зверь, сама почует, ежели жрать не надо, – отмахнулся Грамс. – Как рука ваша, месьера? Не болит?

- Не болит,