Неотвратимость - Георгий Айдинов

— Купил сын это ружье?

— Нет. Его подарил ему Николай — старший сын моего двоюродного брата Ефима Павловича Борисова, который тоже живет в Соль-Илецке. Ружье старое, плохонькое.

— Зачем же Осип взял его?

— Я тоже его спросила об этом. Развлечься, говорит, поохотиться хочу.

Через несколько дней Осип неожиданно собрался уезжать в Москву — устраиваться на работу, как он объяснил. Мать и отец пытались отговорить его, куда там. Родители собрали ему все деньги, которые нашли в доме, сорок пять рублей, и облигации трехпроцентного займа приложили еще на двадцать рублей. Осип взял чемодан и ушел на станцию к вечернему поезду. Больше в семье его не видели. Из Москвы он дал только две телеграммы — чтобы прислали ему рубашки и деньги. Жил сначала в Москве у своей тетки Марии Васильевны Веселкиной, на Малой Оленьей улице. Потом, как говорил, в общежитии. Но писать и посылки посылать велел почему-то только на Главный почтамт на Кировской улице…

Павел немедленно уведомил Москву насчет возможных точек тяготения Осипа Туркина — Малой Оленьей улицы, в Сокольниках, и Главпочтамта.

Допросы отца, сестры, сослуживцев Туркина добавили немногое, но все вместе показания свидетелей создали достаточно полную картину нравственных задатков, из которых выросли убеждения преступника и определилась линия его поведения.

Павел ехал в гостиницу на горотдельском «газике», вздыхал с облегчением, испытывая чувство удовлетворения, и по привычке мысленно как бы подводил итоги добытому в Кумиртау. Да, жестокость, свойственная Осипу с детства, не смягчалась ничьим влиянием. Наоборот, она усугублялась — сначала обстановкой в семье, потом атмосферой страха и безнаказанности, которую вольно или невольно создавали вокруг него близкие и те, кто окружал его на работе. А тут еще болезненная мнительность, легкоранимое самолюбие, невесть как сложившееся представление о своей, будто бы исключительной одаренности. И он постепенно терял над собой контроль, считал, что ему все позволено, что никто не смеет ограничивать его желания, оспаривать утверждения. И, не замечая ничего вокруг, весь обращенный только внутрь себя, Осип Туркин постепенно терял человеческий облик, все более подчиняясь не разуму, инстинктам, превращался в дикого зверя.

Павел потянулся к блокноту, лежавшему в боковом кармане. Надо бы для памяти заметить кое-что — пригодится для будущей справки, которую придется рано или поздно готовить по делу Туркина. А оно еще раз подтвердило, что нет в мире двух жестокостей — человек, уничтоживший в детстве кошку, может потом убить и человека. Убийство ради прихоти — такой жестокий и бессмысленный поступок человека никак не должен оставаться безнаказанным, хотя никому, разумеется, не придет в голову ставить знак равенства между жизнью человека и животного. С жестокостью нужно бороться, и не одним лишь убеждением, но в иных случаях применяя и закон. Потому что жестокость развращает и, как правило, сопутствует преступлению, если не является преступной сама по себе.

Встречи в Башкирии дали пищу и для других раздумий, несомненно заслуживающих того, чтобы развить их и обосновать в справке. Взять хотя бы историю со взятием Туркина на поруки. Негодяй покушался на убийство, а сердобольные «дяди» из заводской администрации и общественности рисуют в своих характеристиках чуть ли не ангельский лик. Злобный же хулиган, полагая, что и дальше его будут гладить по головке, превратился в конце концов в опаснейшего преступника.

Вероятно, обязательно надо подчеркнуть в справке, что нашим законодательством должен быть определен твердый порядок передачи правонарушителей на поруки. Захочет судья — пойдет навстречу, не захочет или не посчитает нужным — отклонит ходатайство. А раз нет закона, четкой линии, то не исключены и ошибки.

Не обговорено законом и другое обстоятельство: когда, при каких условиях вообще можно возбуждать такое ходатайство? И тут многое зависит от доброй воли. Кому-то захотелось похлопотать — созовут собрание, нет такого инициатора — не будет и ходатайства. Не следует ли и тут ввести юридическое основание для взятия на поруки? Таким основанием может быть представление, рекомендация тех органов, которые вели дознание, следствие по делу, и конечно же мнение их должно обязательно учитываться.

И наконец, если уже передача на поруки утверждена решением суда, то об обязанностях и правах ходатаев, поручившихся за своего товарища, закону тоже необходимо веско сказать свое слово. Чтобы не было таких фактов, когда человек, едва освободившийся из тюрьмы благодаря помощи коллектива своего предприятия, сразу же увольняется, дабы уйти подальше от глаз своих опекунов.

Право же, стоящие мысли. Жаль, так тряско, неудобно записывать. И потом — такой вид открывался по сторонам. Незнакомый город… Что ж, спасибо тебе, Кумиртау. Жаль, что мы с тобой — добрым городом горняков и машиностроителей — даже не успели толком познакомиться. Не до того было. И сейчас надо торопиться брать билет. Но куда? Полагалось бы, естественно, в Москву лететь. По приказу завтра наступает конец командировке. А приказ есть приказ. Но если за ночь преодолеть 500 километров, отделяющие Кумиртау от Соль-Илецка, и там пару-тройку часов кое-что поискать у родственников Туркиных… Тогда и приказ был бы исполнен и дело, несомненно, выиграло. Интуиция говорит мне, что без Соль-Илецка не имею права отбывать восвояси. Та самая интуиция, которая, по утверждению полковника Соловьева, нужна работнику розыска куда больше, чем пистолет.

И Павел вместо гостиницы отправился на вокзал и взял билет на ближайший поезд до Соль-Илецка.

Теперь предстояло попрощаться с лейтенантом Костей Судариковым, подполковником Афзаловым и другими товарищами из горотдела, без поддержки которых он не смог бы за такой короткий срок сделать и четверти того, что сумел. И потом вовсе не мешает еще раз переговорить со своим начальством — рассказать о некоторых выводах, планах, насчет Соль-Илецка посоветоваться: вдруг там надо будет на денек-другой задержаться?

— Москву можно срочно заказать, Марат Абдрахманович?

Подполковник Афзалов смеется:

— Марс для тебя, Павел Иванович, и то готовы заказать.

Москва выслушала доклад и устами майора Вазина, поздним вечером оказавшегося из всего начальства на месте, сказала:

— Приказ начальника управления никто отменить не может, кроме него самого или высшей инстанции, разумеется. Так что возвращайтесь в срок, старший лейтенант.

А у старшего лейтенанта — билет на поезд в Соль-Илецк. Хорошо бы, конечно, оказаться там пораньше, чем прибывает поезд. Тогда на командировке, с гораздо большей долей вероятности, появилась бы отметка о выбытии строго в соответствии с приказом.

Настала пора прощаться. Павел встал, подошел к Марату Абдрахмановичу, взял его руку в свои и очень нескладно от смущения заговорил о том, как он признателен за ту неизменную атмосферу дружелюбия и помощи, которой он был окружен в немногие дни пребывания в Кумиртау. Подполковник Афзалов, улыбаясь, вежливо выслушал старшего лейтенанта до конца и потом сказал:

— На поезде в Соль-Илецк долго ехать. Не зная местных условий, вы неизбежно будете вынуждены заниматься там и организационными делами. Вывод. Берите мой ГАЗ-69, трех сотрудников. И, как у русских говорят, ни пуха ни пера.

И вот закрытый милицейский ГАЗ-69, слепя яркими фарами и криком сирены заставляя прижиматься к обочине все попутные и встречные машины, вырвался на шоссе, ведущее в Соль-Илецк. Сменяя друг друга за рулем, четверо оперативников и водитель всю ночь неслись по шоссе мимо деревень, поселков и городов со скоростью, которую дипломатично следует назвать «на грани безопасности». Рано утром были в Соль-Илецке. И сразу — на пыльную пригородную улицу, где за длинным глухим забором виднелась крыша дома Борисовых.

Хозяин — Ефим Павлович — был дома. Сын Николай, помощник машиниста, — в рейсе. Пока трое сотрудников, пригласив понятых, производили обыск, старший лейтенант Калитин допрашивал Борисова.

— Вы подарили своему племяннику, Осипу Туркину, ружье?

— Дарил.

— При каких обстоятельствах это произошло?

— Да почти что негодное оно. Я его еще году в тридцатом купил. Тульское. Шестнадцатого калибра. Ну, само собой, оно за это время не помолодело. Разболтанное, потрепанное, осечки. И приклад так облупился, охотники на смех поднимали. Не ходи, говорят, с нами, а то твой приклад дичь пугает — отсвечивает чище зеркала. Забросил я его сначала в сердцах. Но на хорошее ружье деньги нужны. Решил подремонтировать. Сделал новый буковый приклад. Как раз в это время задумал рамку зеркала и буфет шеллаком покрыть. Ну и заодно тем же темно-вишневым цветом и приклад подфасонил. Еще сезон или два проходил с этим ружьем. А потом новое купил. «Тулку» же отдал сыну, Николаю, — он тоже пристрастился к охоте. Он и припасы готовит на нас на двоих. Сам рубит пыжи — и войлочные и картонные, катает картечь.