Неотвратимость - Георгий Айдинов

Отдохнуть хотел. Заснуть пораньше… Всегда так: мысли, будоражащие днем, ни за что не хотят уходить даже ночью. Ладно. Сделаю им еще уступку. Все равно не усну, пока не разберусь хоть немного с этим взбалмошным чудаком — Саймоновым. Какую же «бездну решающих обстоятельств» удалось обнаружить? Вспыльчивый, склонный к истеричности, развязный болтун. Но… такие не убивают. Нечаянно, одним ударом, еще может быть. А так, чтобы хладнокровно задушить и так ловко скрываться в течение стольких месяцев. Нет, такой бы не выдержал. Проболтался, руки на себя пытался наложить — все допустить можно. Но чтобы так держался и лишь напоследок сдал — не похоже. А чертеж места убийства? А показания подруг Ани Мошкиной? А как быть с другими совпадениями? Все они случайные? Предположим. Как быть тогда с повинной? Убежал из Москвы в Якутск и здесь возвел на себя напраслину. Зачем? А откуда ему известно об этом убийстве?.. И потом эта манера кокетничать своим кругозором. Среди преступников девяносто процентов не имеют даже среднего образования и свыше трети их вообще неграмотны: эти данные не приблизительные, а точные, статистика милицейская об этом говорит. А Саймонов, кажется, много читал, и не без пользы для себя. Язык как подвешен. Может быть, с психикой у него не все ладно? Как будто бы он не производит впечатление душевнобольного. Хватит, братец Паша! Концы с концами все равно пока не сходятся. Будем спать…

— Здравствуйте, гражданин начальник.

— Доброе утро, Саймонов. Вот бумага, чернила, перо. Как договорились вчера, пишите все наиподробнейшим образом.

Саймонов сел и сразу заскрипел пером. Не успел Павел просмотреть и первую полосу купленной по дороге газеты, как услышал:

— Уже, пожалуйста.

— Что «уже»?

— Уже все написал. Что мог и хотел, разумеется.

На четвертинке листа размашистым небрежным почерком было начертано:

«Я действительно убил — задушил — в августе нынешнего года девушку. В Останкине. В Москве. Ни о каких деталях сейчас говорить не намерен. Я болен, у меня плеврит. Прошу этапировать в Москву. Там меня подлечат. И я смогу воспользоваться услугами квалифицированного адвоката.

— Озадачиваете вы меня, Саймонов. Значит, кое-какие выводы, которые напрашиваются сами собой, действительно имеют под собой почву. Ну что ж. Делаем перерыв на несколько часов.

Эти несколько часов Калитин провел так:

Прежде всего по его просьбе работник Якутского розыска был направлен с заданием в самое лучшее городское фотоателье.

Пока он выполнял поручение, старший лейтенант еще раз выслушал того постового, который по настоятельному требованию Саймонова привел его в отделение милиции.

— Ночью это было. Подбегает ко мне гражданин. Одет легко. Дрожит. Не то от холода, не то еще от чего. Говорит: «Я убил человека». Проводил его в отделение.

— А мы сразу же телеграфировали вам, — подхватил рассказ постового тот сотрудник Якутского розыска, который привозил записные книжки Саймонова.

Одна мысль уже давно приходила в голову Павлу, но он отгонял ее от себя. Дело громкое, не могли ли, разговаривая с Саймоновым, здешние сотрудники каким-то образом нечаянно намекнуть, подсказать то, что произошло в Останкине? Нет, не должны якутские товарищи допустить подобной оплошности. Да и нечего больше гадать. Сейчас все встанет на свои места.

…Снова привозят Саймонова. Он обеспокоен. Смотрит на одного присутствующего, на другого — какой подвох ему приготовлен? Что подвох предстоит, он убежден: старший лейтенант из Москвы, похоже, не будет зря терять время.

Саймонова приглашают подойти к столу. На нем лежат большие, 9×12 сантиметров, портреты молодых женщин.

— Гражданин Саймонов, — голос Калитина подчеркнуто официален. — Перед вами шесть фотографий. Укажите, какая из изображенных на снимках женщин является вашей жертвой. Прошу понятых зафиксировать акт опознания.

Саймонов не медлит. Он прекрасно понимает, как будет воспринято его колебание, и почти сразу же прикасается пальцем к фотографии, лежащей слева.

Калитин один за другим переворачивает снимки обратной стороной: на белом фоне каждого из них четким каллиграфическим почерком местной паспортистки фиолетовыми чернилами выведены имя, отчество и фамилия сфотографированной женщины и место ее работы.

— Как видите, Саймонов, все шесть — жительницы Якутска: здесь родились, здесь живут и трудятся и в Москве пока не бывали и проездом. Все шесть портретов специально для вас отпечатаны с негативов в городском фотоателье.

Саймонов безмолвствует.

— Только не устраивайте, пожалуйста, истерик. Сейчас мы оформим процедуру опознания, и я вас официально допрошу.

— Я сказал правду. Я убил человека. По крайней мере был уверен, что убил…

— Сядьте и как следует обдумайте свои слова. Иначе вас будут судить еще и за ложные показания.

Опять вдвоем. Психически неуравновешенный, потерявший контроль над собой, запутавшийся человек. И человек, в полную меру сильный — своим спокойствием, сознанием власти, которой он облечен, пониманием своего долга и ответственности.

— Не спешите, я не успеваю записывать, — изредка лишь просит Павел с какой-то прорвавшейся лихорадочной торопливостью изливающего душу Саймонова.

— Наперекосок пошла моя жизнь. А почему? Все казалось, что я большего достоин. Не оценили. Что другим просто-напросто везет, а я невезучий. Злился на весь мир — перехитрю ее, судьбу-злодейку! А выходит, не зря мудрецы возвестили: «ма́нес, фа́кел, фа́рес» — «отсчитано, отмерено, взвешено».

Калитин сдержался, хотя ему очень хотелось как следует отчитать этого доморощенного фаталиста: нет, перебивать нельзя, а то опять улитка спрячется в свой домик.

— Новый год скоро. Не знаю, я, например, не люблю этот праздник. А чего хорошего? Еще разменян один год бытия. Ведь сказано: «Затопили нас волны времени. И была наша участь мгновенной».

— Вы так свободно манипулируете священными текстами, Саймонов, что можно подумать, будто вы в бога верите.

— Бога нет. А одиночество есть. Суетишься, сучишь в великом нетерпении ногами, а все на одном месте, все в одиночку. А почему это, как вы думаете, люди перестали видеть друг друга? Поругались? Нет, не случалось. Их поглотила медленная Лета? Опять-таки нет. Тогда ослепли. Раз не видят. Похоже, так. И не такое еще бывает, ежели они попадают на карусель или, скажем, на чертово колесо. Сначала вроде ничего, а потом начинается мелькание, муть, тьма кромешная, не говоря о прочем, и умопомрачение — где уж тут чего увидеть! А ведь сами на это чертово колесо лезем, как слепые букашки облепили его. Коловращение, да и только…

Саймонов тяжело, с хрипом вздыхает. Прокашливается. И начинает опять говорить медленно, тихо, на самом низком регистре.

— Женился с отчаяния. Не мог больше переносить ночного одиночества. Жена — совсем чужой мне по духу человек. Но пошли дети, двое у нас, обе девчонки, и я терпел. Но любил только ее, Ирину. Виделись с ней иногда. Я, знаете, трепач приличный, стихов много знаю, анекдотов, кучу забавных историй в голове держу. Она и забавлялась. Любят женщины поклонение… Как-то Ирина собралась в Ленинград. И в шутку мне бросила:

«Давай вместе катанем на недельку. А то одной скучновато в незнакомом городе. Ты бывал в Питере?»

Бывал, не бывал, я вырвал у начальства отпуск за свой счет, взял в сберкассе какие есть сбережения и на вокзал.

— А когда это было?

— С третьего по десятое августа.

— Не ошибаетесь, даты точные?

— Что вы! На всю жизнь запомню эту неделю счастья.

— Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Дома мне совсем стало невмоготу. Вскоре и вовсе разругался с женой. Переехал к матери. Хожу как чумной. Работаю, ем, общаюсь с людьми, а сам будто в нереальности — и здесь я, и нет меня: все мысли с ней, с Ириной.

— А мать где ваша живет?

— В Мытищах. По Ярославской.

— Ясно.

— Ирина строго-настрого наказала: не звонить к ней и не заходить. Сама даст знать, когда сочтет нужным. Я ждал, ждал. И не вытерпел… Занял у бати деньжат — папаня с маманей разведены уже лет двадцать как, я забыл об этом сказать. У него теперь своя семья. Занял денег и решился. Зима началась, а я по городу шныряю и розы ищу. Всегда меня тянуло к красивому, и тут хотел. Нашел розы аж в Измайловской оранжерее. Срезали мне их, в вату и бумагу завернули. По дороге я хватанул стакашку коньячку, потому что трусил отчаянно.

Саймонов пришел в дом к Ирине, чтобы начистоту поговорить с ее мужем. Но когда увидел смятение, испуг, мольбу в глазах Ирины, понял, что говорить бесполезно. Какие-то неподходящие слова все же сорвались, и муж Ирины выставил Саймонова за порог.

— Тогда я и толкнул его. Хотел ударить, но не сумел и просто сильно толкнул. А он потерял равновесие — и вниз по ступенькам. Лежит, безмолвный, на нижней площадке, голова в крови. Все, думаю, спекся. О себе так думаю: спекся раб божий Юрий, убил человека.