Неотвратимость - Георгий Айдинов

Теперь Саня твердо решил написать о Павле Ивановиче очерк в свою газету. А может, если выйдет удачно, очерк возьмут и в куда более солидный печатный орган.

Название уже определилось: «Слава». В начале очерка Саня порассуждает о тех извилистых путях, которыми иные люди добиваются признания, и о тех, кто вовсе не ищет славы, а она сама делает их своими избранниками.

Правда, герой очерка вовсе не склонен разделять восторга Сани. Павел Иванович говорит, что никакой он не «прототип», и, чтобы Саня делал из него этот свой «образец», никак не согласен. Не учитывает старший лейтенант, что он конечно же видится Сане не только как человек, как личность. Герой — милиция. А показывать это Саня собирается, естественно, через индивидуальность. Как-никак законы жанра известны.

Таков примерно был ход рассуждений Сани Киржача о своем творческом замысле.

Саня уже долго сидел за столом Калитина, ожидая его прихода. Валерий Венедиктов, допрашивающий очередного «клиента», даже стал выразительно поглядывать на литсотрудника: мол, пора и совесть знать; не видишь разве, что душевной беседы с подозреваемым у меня при постороннем человеке не получается. Но на что скромен опыт у Сани, и то он ему подсказывал, что решающее качество настоящего журналиста вовсе не острое перо, а упорство, настырность, умение презреть некоторое раздражение от своего затянувшегося присутствия.

И Саня стал работать. Рядом с письменным, с левой стороны, стоял у Калитина маленький столик, а на нем самодельная деревянная полочка для книг. Саня взял с полочки прежде всего толстый словарь русского языка, открыл на слове «слава» и выписал его значение. Потом Саня поинтересовался вообще тем, что было настольным чтением для старшего лейтенанта. И опять скрупулезно зафиксировал все свои «открытия» в блокнот.

Так… «Словесный портрет». Методическое пособие для работников милиции. Затем — Сергей Есенин. Маленький зачитанный голубой томик. 1962 года издания, том III. Стихи и поэмы.

Далее. «Примерное описание следов от орудий взлома в протоколах осмотра места происшествия». (В помощь экспертам и оперативным работникам.)

«Уголовный кодекс РСФСР», «Криминалистическая техника» (справочная книга юриста), «Спутник фотолюбителя», «Советские исправительно-трудовые учреждения», «Судебно-медицинская экспертиза трупа», «Улицы Большой Москвы», — подряд писал Саня. Но тут его внимание привлекла закладка в толстой книге «Защитительные речи». Что же, интересно, привлекло в этой книге внимание Павла Ивановича? Тонкой линией простого карандаша отчеркнуты слова:

«Нравственным уликам нужно давать предпочтение перед вещественными… У всех людей… есть по пять пальцев, которые могут сжаться в кулак и схватить нож, но из этого не следует, чтобы всякая здоровая рука могла наносить удары; наносит удары только рука, привешенная к такому телу, внутри которого живет дух развращенный, который не знает удержу перед всякими страстями и всякими соблазнами. Я полагаю, что прежде всего нужно изучать человека…»

Вот это находка! Саня посмотрел, кому принадлежат эти слова, несомненно призванные украсить его очерк. Это из выступления знаменитого Плевако по делу Лебедева…

— Ухожу я, товарищ корреспондент. Комнату должен запереть, — истощил свое терпение Венедиктов.

— Извините. Спасибо. До свидания, — произнес было Саня весь необходимый, по его мнению, в таких случаях набор вежливости. Но в кабинет вошел его хозяин.

— Нет, Саня, сегодня пресс-конференции не будет. Будь здоров. После приезда из командировки — милости прошу.

— А когда вернетесь, Павел Иванович? — сразу погрустнел Саня.

— Жди через пару недель. Или несколько позже. Как выйдет.

— А далеко отправляетесь?

Старший лейтенант развел руками: эх, Саня, Саня! Ну как же ты можешь задавать подобные вопросы при задержанном…

При всей своей идущей от малого житейского опыта, простодушной прямолинейности Саня Киржач шел все же по верному пути. Судя по всему, из него должен выйти настоящий газетчик. Он немало искал в МУРе и в ОБХСС того, кто достоин стать как бы собирательной фигурой оперативного сотрудника советской милиции наших дней. И чутье, интуиция, нюх журналиста — как хотите считайте, — но они его привели к цели.

Павел Калитин меньше всего думал о том, что всепоглощающая любовь, да, именно всепоглощающая, другого более точного слова не найти, что эта любовь к профессии, какая-то истовая увлеченность ею принесут ему известность в милицейских кругах, будут отмечены, поощрены. Пока они приносили ему, правда, далеко не одни лавры.

Тот же Саша Киржач в минуту откровенности поведал Павлу историю о своих, тоже нелегких, первых шагах в многотиражной газете. Редактор сразу решил попробовать, «чем дышит» новый литсотрудник, и поручил ему писать передовую статью. В номер! Саня сел и сделал ее… за два часа.

— Ты, юноша, пропал, — сокрушенно качая головой, сказал Сане ответственный секретарь — он же и заместитель главного редактора и литсотрудник, ибо весь «творческий аппарат» газеты состоял всего из трех человек, — на передовую положено минимум весь рабочий день, а то и два. Теперь главный заставит тебя не за два, а за час создавать очередной материальчик…

Павел вспомнил об этом рассказе Сани в самолете, по пути в Якутию. Примерно то же самое произошло и с ним самим. Чем сложнее, запутаннее было преступление, тем с большей охотой сам вызывался он заниматься этим делом. И не было еще пока случая, чтобы пришлось отступить. Может, потому, как только возникала необходимость направить кого-либо по следу особо опасного или изворотливого преступника, в управлении говорили:

— Калитин.

Он был сам виноват в том, что его никогда в такой ситуации не спрашивали: может ли он, как у него складываются служебные или домашние дела. Когда говорили: «Надо», он отвечал: «Хорошо». И весь, целиком отдавался новой задаче, не умея отогнать от себя мысли о перипетиях дела даже ночью, мучаясь неудачами, готовый буквально зубами распутывать неподдающийся узел. Когда Лида в такие часы его сосредоточенных раздумий обращалась к нему, он или совсем не реагировал, или отвечал невпопад. А больше всего отделывался односложными: «да», «нет», «конечно». Лида говорила — «одержимый».

А как тут не быть одержимым, когда люди иной раз становятся самыми настоящими зверьми. Совершают страшные преступления и бродят потом по свету безнаказанные, непойманные, глумясь над своими преследователями. А эти преследователи знают, что звери в любой миг могут проявить свой нрав. И у них, этих преследователей, буквально раскалывается голова от гипотез, версий, идей, которые приходят одна за другой, просвечиваются рентгеном логики и отбрасываются как негодные либо проверяются и вновь оказываются не теми. А опасный преступник ходит где-то рядом. День, неделю, месяц, другой…

…Было раннее, безветренное и ясное августовское утро. Редко кто из москвичей не знает Останкинского парка, его дубрав, озер, расположенного рядом Ботанического сада с его буйством цветов, Выставки достижений народного хозяйства, огромная территория которой может поспорить и с парком и с Ботаническим садом ухоженной пышностью своего зеленого убранства.

Солнце уже давно взошло, но еще не пекло, а чуть пригревало, высвечивая на листах, стеблях и лепестках мириады росяных брызг. Тишина была такой полной, что ее не нарушали, а как-то дополняли разноголосые переливы птиц, шуршание шин одиноких еще автомашин да четкие удары каблуков об асфальт тротуаров редких прохожих.

На платформе Останкино ожидали электричку первые пассажиры. Еще один вышел из ближнего лесочка и заторопился по тропинке, услышав, видимо, шум приближающегося состава. Неожиданно этот человек закричал. Когда кричит от испуга женщина, то и тогда к ней сразу бывает обращено всеобщее внимание, хотя, как правило, в этом внимании немало скепсиса: какой-нибудь лягушонок или крошка полевая мышь тоже могут вызвать бурную реакцию слабого пола. Но когда раздается полный ужаса внезапный крик мужчины, то, значит, наверняка случилось что-то из ряда вон выходящее.

Прохожий наткнулся на труп девушки. Она лежала лицом вверх, широко открыв остекленевшие глаза. Ее задушили. Смерть наступила, по всей вероятности, несколько часов назад. Это уже подтвердили позднее медики-эксперты. Они установили также, что убитой примерно 18—19 лет.

Больше ничего. Ни о личности убитой, ни о причинах преступления. И разумеется, даже намека какого-нибудь на то, кто мог быть убийцей.

Август миновал… Еще быстрее промелькнул погожий сентябрь… Отморосил дождями, прерываемыми редкими солнечными окошками, второй месяц осени… Будто в один большой день спрессовался праздничный ноябрь… Только в декабре, на шестой месяц после убийства, вдали забрезжила и стала все более проясняться какая-то определенность. Одна-единственная… Нет спора, Шерлок Холмс у Конан-Дойля весьма удачно сравнивает работу детектива с известными принципами корреляции органов Кювье. Он пишет: