Неотвратимость - Георгий Айдинов

Но, отбыв наказание, он не захотел пойти на стройку. Устроился в артель шабашников. Ходил по разрушенным войной селам, наживался на горе людей.

Пережитки живучи, кто станет отрицать. Но вовсе не обязательно должны были они принудить Рамбенса — он сам задумал такое! — когда в 1947 году подговорил шабашников разобрать ночью стену промтоварного склада на окраине Киева. Сам взял только с пяток чернобурок и благополучно скрылся. А сообщники позарились на добро, и, пока накладывали мешки, их задержали.

Но Рамбенс тоже не миновал тюрьмы. Украинская милиция взяла его при первой же попытке продать краденое. Тогда, видно, и зарекся действовать без «сбытчика». Сбежал из лагеря еще до отбытия срока. Нашел сообщников. И опять воровал. И вновь попадал под стражу. Но под всеми другими пятью судебными приговорами Рамбенс тоже подводил свою черту: бежал рано или поздно потом из мест заключения, применяя при этом самые ухищренные и дерзкие способы. Нелегальная жизнь научила его шакальей осторожности. Последние полтора года он, очевидно, и использовал сноровку каменщика первой руки, чтобы хватать изредка кусок побольше и отсиживаться потом у дружков, реализуя с их помощью «мягкое золото».

— Смотрите, Завенугин, какая уголовная практика у вашего напарника. Даже вам не чета. За все преступления, за побеги из лагеря и ограбления меховых магазинов вы знаете, что Рамбенсу положено?

— Как не знать. Совокупность.

— Вот-вот. Учитываете? Может быть, лучше именно сейчас, а не потом признаться, в чем виноваты вы сами?

Завенугин моргал, ежился, но выжидал. Да и понять его опасения было нетрудно. Пока молодой следователь, сидевший перед ним, даже не намекнул на какие-то конкретные сведения о совершенном им, Завенугиным. Чего же ради он будет душу перед ним открывать? Так что сначала, гражданин хороший, выкладывайте свои козыри, а потом мы будем решать, с какой карты нам лучше ходить.

Но Павел, понимая смятение Завенугина, вовсе не торопил его. Тем более что лучше всего ускоряют признание преступника не психологические ухищрения следователя, а прямые улики, которых в распоряжении МУРа становилось все больше.

Инспектор торга Липский соблюдал показную невозмутимость и даже сдержанно-солидно негодовал по поводу «печального недоразумения» лишь до того, как узнал, в чем его подозревают. Едва только допрашивавший его Петя Кулешов произнес такие слова, как «взлом сейфа в сберкассе» и «ограбление мехового магазина», из Липского будто сразу вынули все его внутренние подпорки: он обмяк, сгорбился и забормотал с такой быстротой, что Кулешов едва успевал записывать все, что тот лихорадочно выплескивал из себя.

Побуждения у Липского были мелкие до гнусности. Трус и негодяй по натуре, он лютой ненавистью ненавидел свою соседку по квартире Аллу Яковлевну Чугунову. Он смертельно боялся ее острого языка и твердого характера и все изобретал способы побольнее уязвить, отбить у нее охоту досаждать всем в квартире своими, придирками и нетерпимостью.

— Я, знаете ли, бильярдом немного балуюсь. Там, в бильярдной, познакомился случайно с плотником одним — Завенугин его фамилия.

Пете Кулешову показалось, что, когда Липский назвал фамилию Завенугина, в комнате вдруг так же накалился воздух, как в парной Сандуновских бань, где они с Павлом, Валеркой Венедиктовым и Сергеем Шлыковым любили иногда «тешить душеньку». Но Петя ограничился тем, что не спеша, слегка промокнул платком испарину, проступившую на лбу, и продолжал записывать торопливые показания Липского, даже не заметившего впечатления, которое произвела упомянутая им фамилия.

— Нам в торге как раз нужен был хороший плотник для переоборудования одного большого магазина. Я и предложил эту вечернюю работу Завенугину. Обмыли, понятно, заказ. Потом выпили немного по поводу моего очередного выигрыша в бильярд. Завенугин в долгу не остался. Короче, завязалось у нас с ним деловое знакомство…

Так на схеме дела Каменщика, которую набросал Павел на большом листе бумаги, протянулись наконец руки-линии к одиноко стоявшему в центре листа толстому черному «К». Протянулись сначала от подружки Каменщика — буфетчицы Капы Сысоевой, потом — от инспектора торга Липского и от «специалиста по сейфам» Ивана Завенугина, который без всяких эмоций выслушал на очной ставке обличающие его показания Липского и тоже прекратил запирательство.

Поведение Липского отнюдь не было чем-то неожиданным. Судьба лишь слегка подтолкнула этого эгоцентриста, считавшего, что только недалекий или непредприимчивый человек может не использовать удачный шанс в жизни, сулящий хорошие деньги. Однажды, во время очередной выпивки после игры в бильярд, Завенугин стал плакаться новому дружку на свою «несчастную нынешнюю планиду» и хвастаться тем, как ему «сладко жилось во времена, когда он промышлял как «медвежатник». Тут у Липского и мелькнула мысль насолить Чугуновой. А оттиснуть в куске мыла слепок с сейфового ключа, который старший кассир спокойненько в связке с другими оставила на столе у себя в комнате, когда ушла мыться в коммунальную ванну, — это уже было производной и, совсем не трудной операцией.

— И дальше все обошлось, — часто моргая глазами, сипел Иван Завенугин и деликатно выжидал, пока Павел допишет в протоколе допроса предыдущую фразу. — Я Капку Сысоеву, свояченицу, попросил, чтобы она Альфреда своего уговорила помочь. Он под мухой тогда крепко был и согласился. Ночью и пропилил за пару часов кирпичи, удерживающие средний брус. В окошко подсобного помещения сберкассы, значит. «Дальше, — говорит, — твое дело. Я, — говорит, — не хочу, чтобы и запахом моим тут пахло». И ушел. А я этим выпиленным брусом отогнул оставшиеся два бруса в окне.

— Да, отогнули на совесть.

Павел усмехнулся, вспомнив, как ожесточенно спорили они со старшим экспертом. София Исааковна Бурштейн, осматривая место преступления, искренне была уверена тогда, что это сотрудники сберкассы переусердствовали, симулируя ограбление. Надо же действительно такую дырищу в окне сделать!

— Не сомневайтесь, гражданин начальник, — заторопился Завенугин, по-своему истолковав усмешку своего разоблачителя. — Я как на духу. Право слово. Три раза принимался гнуть, все плечи протиснуть не мог. Я ведь грузный. Шестидесятый размер одёжи ношу. Влез в общем. Сейф открыл вскорости, тем более ключ имелся. И даже ужаснулся, когда открыл дверцу и увидел, сколько там деньжищ лежит. Ну, раз лежат — взял. Сейф закрыл. К дверце и пальцем не прикасался, циферблат замка и то гвоздиком накручивал. А около окошка прибрал веничком, ополоснув его потом для полного порядка в раковине. Мусор — весь в тряпку. И с собой унес.

— А брус куда дели?

— Тоже взял с собой, с мусором вместе завернул в тряпку да в авоську. Утром на стройку все это унес и в контейнер с отходами всякими сунул, которые на свалку вывозят.

— А ключ?

Завенугин повздыхал, но все же вымолвил:

— Дома.

Еще посопел, что-то бормоча про себя.

— Все равно теперь не пригодится, — сказал. — В куске хозяйственного мыла ключ, вот где. А мыло сховал в диванный валик. В правый который, подале от окна.

— Найдем. А деньги где?

— Пять «кусков», тысяч то есть, отвалил Альфреду: доля его, полагается. «Кусок» сунул Липскому, чтобы одним миром был мазан с нами грешными. Пропили сколько-то. Остальные тоже в диванном валике.

— А меховой магазин на Садовом кольце кто брал?

— Это вы Липского порасспрошайте. Альфред, как узнал, что он инспектор торга, да еще по мехам, сразу же прибрал его до рук.

— Вдвоем, значит, они там действовали?

— Навряд ли, что вдвоем. Навести Липский мог, а чтобы на дело — кишка у него слабовата…

Завенугин, очевидно, рассказал все, что знал. Многое поведали Липский и Капа Сысоева. И все же остаются два слабых звена. Нет, еще совсем нет двух звеньев, чтобы схема на большом листе канцелярской бумаги могла стать только «историческим экспонатом». Пока она все еще карта боевых действий. Не арестован Рамбенс — это главное. И непременно надо установить, где «сбытчик», изъять у него шубы, пока они целы. Ведь речь идет о возвращении государству немалых ценностей. Завенугин и Липский как будто ничего о «сбытчике» не знают. А Капа?

— Давайте, Сысоева, займемся с вами бухгалтерией, — говорит Павел, — подведем, так сказать, баланс. Не возражаете?

Капа кивает. Она не ведает еще, о чем пойдет речь, и с тревогой следит глазами за тем, как старший лейтенант, уже достаточно хорошо знакомый по прежним допросам — она даже знает, что этого вежливого и дотошного молодого человека зовут Павел Иванович, — как он берет с окна и кладет перед собой изрядно послужившие, с облезлой краской, большие конторские счеты.

— Первое манто, — щелчок на счетах, — оно к нам вернулось из Люберец с вашей легкой руки. Верно?