Неотвратимость - Георгий Айдинов

— Худое он что опять натворил? Скажите, если можно.

Михаил Нестерович, отец Осипа, в ожидании ответа на свой вопрос волновался так, что даже губы у него тряслись. Большой, когда-то могучий, он казался куда старше своих пятидесяти лет из-за сутулости и множества морщин, тонкой сетью перепоясавших и лицо и даже шею.

— Так что же? — не выдержал затянувшегося молчания Туркин.

— Пока ничего определенного не отвечу. Сообщим, если подтвердятся наши предположения.

— Как в конце лета подался, так все там, в Москве, — невпопад, сокрушенно покачивая головой, как бы в лад своим затаенным мыслям, сказала вдруг мать Осипа, Евдокия Васильевна. Суетливая, беспокойная, внешне похожая на мужа. Черные ее, как агатовые шарики, глазки так и бегали из стороны в сторону, а руки все время находили себе работу, то переставляя с места на место посуду, то смахивая несуществующие крошки со стола, то приглаживая складки юбки.

— Пишет, и общежитие ему дали. — Евдокия Васильевна, видимо, не могла больше оставаться безучастной свидетельницей того, что происходило на ее глазах. Несмотря на сердитые взгляды мужа, она торопилась, пока не ушли люди, от которых зависела судьба ее сына, торопилась сказать то, что, по ее мнению, должно было помочь Осипу, создать доброе мнение о нем. — Мы со стариком каждый месяц ему по тридцатке посылаем.

— На общежитие?

— Нет, стесняется. Говорит, все ребята стипендией обходятся. На почтамт велит. На Главный.

— А где письма сына?

— Кто ж их знает, где они. Бумага. С мусором скорей всего выкинули.

— Скажите, Евдокия Васильевна, а как он рос? Как учился, с сестрой ладили ли, к вам с отцом как относился?

— Мальчишкой был ничего. Да и парнем стал — не любил баловства, над книгами больше сидел. Серьезный. Очень сердился только, когда мешали ему чем в занятиях-то. Пыхтит, бывало, над бумагами своими, а спросишь что — мало ли какая нужда по дому бывает? — взовьется ужас как.

Павел оставил родителям Осипа повестки с вызовом на утро в горотдел. Официальный допрос, даже свидетелей, лучше вести в «присутственном месте», как говаривал полковник Соловьев: обстановка милиции заставляет людей как следует взвешивать то, что они собираются сказать служителям закона. И сразу от Туркиных лейтенант Костя Судариков, оказавшийся очень обязательным и милым парнем, повел Павла к себе домой. Вот уж где он поел горячего и власть отоспался, пожалуй, впервые за последние несколько недель.

Следующий день Калитин начал с посещения врачей. Рассказ лейтенанта Сударикова о нетерпимом характере Осипа Туркина, высказывание матери о сыне настораживали. Все ли нормально в психике этого злобного человека? В районной поликлинике, в заводской отметили только повышенную возбудимость, больше ничего. Обращался еще в связи с простудой. Павел отправился к городскому психиатру.

— У меня сложилось такое впечатление из разговоров с Туркиным, что его визиты ко мне скорей носили познавательный характер, чем представляли собой нормальное общение пациента и врача.

Мнение психиатра, седовласого, но моложавого и с какими-то особенными, пронзительно-ясными глазами, было столь существенно, что Павел посчитал нужным оформить его заявление протоколом допроса свидетеля.

— Что означает в вашем понимании этот «познавательный характер»?

— Под маской наивного любопытства он выспрашивал у меня о симптомах нервных заболеваний, интересовался литературой по психологии, современными научными взглядами на возможность проникновения в духовный мир людей.

— Вы считаете Туркина объективно здоровым человеком?

— Некоторые странности у него наблюдались. То, что он холерическая личность, предельно несдержан, возможно, даже буен в крайних проявлениях, — это я подметил. Показалось мне, что живет он какой-то навязчивой, полностью овладевшей им идеей. Но перешло ли это в болезненную форму — я сказать не могу. Такие определения можно выносить только после длительного наблюдения исследуемого в специальных условиях. Могу еще добавить, что во время завершающего визита, это было где-то в конце июля, Туркин бросил фразу, которая говорит о его весьма скептическом отношении к медицине и о явно преувеличенной оценке им своих возможностей.

— Что же это за фраза?

— Он сказал примерно так: «К психиатрам ходить без пользы. Низкая квалификация у врачей. Почитать бы побольше насчет нервных болезней — самому лечить можно не хуже».

Допрос Евдокии Васильевны Туркиной Павел долго не мог повернуть в нужном ему направлении. Разговорчивая, крайне непосредственная женщина сыпала таким количеством, казалось бы, совершенно ненужных подробностей, что беседа с ней была по необходимости прервана, продолжена на следующее утро и завершилась лишь к трем часам дня.

Вот как выглядит рассказ Евдокии Васильевны, если из него взять только то, что имеет прямое отношение к интересам органов дознания.

Жила-была хорошая советская семья. Муж — инженер-практик, опыт, организационные способности которого ценили, доверяли ему руководство цехами и даже всем заводом. Жена не работала, растила ребятишек, сначала сына, а через год после войны родилась и дочь. Сын пошел в школу на год раньше, чем положено, но учился хорошо, радовал родителей. И все было бы отлично, если бы не страсть мужа к спиртному. Уговаривали его, воспитывали, наказывали. Давал слово, что исправится, а проходило некоторое время — и все начиналось сызнова. Трезвый и муж и отец — лучше не надо. А выпьет — дебоширит, жестоко избивает жену, детей, крошит мебель, посуду. Но недаром молвится: кто пьет, тот беду наживет. Поругался муж с начальством, уволился с завода. И вдруг пропал. Думали, случилось что нехорошее, искали его с милицией. Так оно и оказалось, нехорошее, только совсем в ином смысле. Ушел муж к другой женщине, у которой тоже был от него ребенок. И возвратился в семью обратно только через год.

Как раз в это время, когда отец учинил такое, сын сдавал экзамены на аттестат зрелости. Очень переживал он поведение отца, и все экзамены пошли прахом, едва на тройки вытянул. Самое же главное, сын не мог потом простить отцу обиду, причиненную и матери и им, детям. Озлобился, стал замкнутым, раздражительным, совершенно не терпел никаких советов, замечаний.

А как только отец снова сорвался и пришел домой пьяным, сын его избил.

— Изуродую, а то и совсем убью его, если еще раз увижу пьяным, — сказал сын матери. — Лучше мне остыть, пожить некоторое время отдельно.

И хотя работал на хорошем месте, учился заочно в Политехническом институте, все бросил. Уехал из Кумиртау в Горький и поступил там в техникум. Кончил его — призвали в армию.

Далее Евдокия Васильевна рассказала о том, как метался сын после армии из города в город, с работы на работу, нигде не задерживаясь на длительное время. Как он — она это знает с его слов — учился в московском вузе, но и его бросил под тем предлогом, что самостоятельные занятия помогут ему и приобрести нужные знания и быстрее получить диплом. Несколько раз Осип пытался объяснить в семье, что он чувствует в себе силы, способные произвести переворот в науке, в частности в философии и физике. И надо только добиться, чтобы о разработанных им теоретических положениях узнали большие ученые, которые его, безусловно, поддержат. Мать верила ему, занимала у родственников и давала сыну деньги на поездки в Москву. Из каждой такой поездки Осип возвращался в еще более нервозном состоянии. В минуты гнева он не только поднимал руку на отца, если тот ему в чем-то перечил, но и не щадил сестру, мать.

Семья стыдилась поведения сына, скрывала его поступки. Но когда Осип проявил свой неспокойный характер в лаборатории научно-исследовательского института, куда его приняли на работу, то все тайное сразу стало явным. Только из-за доброго отношения к отцу, который все же столько лет отдал заводу, общественность предприятия вступилась за сына, взяла на поруки.

Последним летом, в начале июля, брат Евдокии Васильевны — Александр Васильевич Карзавин пригласил другого брата — Сергея приехать из Кумиртау к нему в Соль-Илецк и помочь оштукатурить дом. Жили родственники по-хорошему, старались поддержать друг друга, а не по принципу: родня — среди дня, а как солнце зайдет, ее никто не найдет. И Осип захотел отправиться с дядей. Из лаборатории он ушел, обиделся на товарищей и решил побыть в Соль-Илецке подольше, отдохнуть. В этом городе, где они долго жили, у Туркиных было много родственников, знакомых, так что остановиться он мог у многих. Но возвратился сын скоро, дней через десять. И привез с собой охотничье ружье. Оно было разобрано и завернуто в кусок изношенного ситца — зеленого, в цветочках красного цвета.

Тут Павел отрывается от допроса. Надо собраться, продумать дальнейшие шаги. Начинается главное. Ружье это стреляло в человека. Все, что связано с ним, должно быть выяснено досконально и сформулировано так, чтобы потом как можно лучше служить правосудию. Павел тщательно чистит бумажкой перо самопишущей ручки, заправляет ее чернилами — испытанный повод для паузы. И обдумывает вопрос, который он сейчас задаст Туркиной.