Они ненавидят друг друга - Аманда Вуди

думаю я, когда она заходит в комнату. Тетя Ноэль и Майрон

рассказали им об усыновлении вчера вечером, и если Лили сразу же начала плакать

от счастья, то реакция Мик была более сдержанной. Я не смог оценить ее.

Мик забирается на мою кровать. Мы вместе сидим на краю матраса и смотрим, как

с неба сыплется искрящийся снег, добавляясь к куче, собирающейся на дорогах, припаркованных машинах и деревьях. Она переворачивается на спину и вздыхает.

«Почему ты не можешь уснуть?» - спрашиваю я.

«Ничего не могу с собой поделать». Она пожимает плечами. «Я взволнована».

Этого я не ожидал. Может быть, Мик чувствует некомфортную энергию вокруг

меня, потому что она сдвигается в сторону, чтобы подтолкнуть меня ногой в плечо.

«Тебе больше не придется так сильно беспокоиться о нас», - говорит она.

«Да». Я слабо улыбаюсь. «Лили уже перестала просить меня укладывать ее спать».

Мик одаривает меня огромным драматическим вздохом. «Я открою тебе секрет».

«Хм?»

«Единственная причина, по которой Лили заботилась о том, чтобы ее укладывали в

папином доме, - это то, что это позволяло ей чувствовать себя в безопасности. Так

что...» Она взмахнула рукой. Подтекст ясен, и это заставляет меня чувствовать себя

еще более виноватым.

«Я этого не знал», - шепчу я.

«Конечно, нет. Это был секрет». Она снова толкает мою руку ногой и улыбается.

«Ты всегда будешь нашим старшим братом, ясно? Это не изменится от того, что

тетя Ноэль и Майрон станут нашими законными опекунами».

Я перебираю пальцами, не в силах вымолвить ни слова.

«Я все еще хочу, чтобы ты приходил на мои игры», - продолжает она, глядя на меня

снизу вверх. «Лили по-прежнему будет рисовать тебе картинки. Но все будет

проще. Например, когда я ударю очередного уродливого мальчика в школе, тебе не

придется приходить за мной. Я знаю, ты будешь волноваться, потому что ты -

Джона, но мы просто должны привыкнуть к этому».

Это длинный, извилистый способ сказать, что все будет хорошо.

«Я ценю тебя, малыш», - шепчу я, ложась рядом с ней.

«Тебе лучше. Я довольно замечательная».

Я смеюсь. Затем скрипит дверная петля. В комнату заглядывает Лили, одетая в

ночную рубашку, с горящими глазами. «Привет, Лилипад», - говорю я, жестом

указывая на нее. «Заходи».

Она зевает и забирается в кровать по другую сторону от меня. Она кладет голову на

мою вытянутую руку и прижимается ко мне. Мик уже храпит.

Мои глаза закрываются, и я дремлю рядом с ними, улыбаясь.

. . .

Я говорил себе, что буду рассудителен и спокоен. Что я войду туда, разложу перед

ним бумаги и потребую подписать их своим самым свирепым и неумолимым

голосом.

И все же, когда я смотрю на папки, сложенные на пассажирском сиденье седана

тети Ноэль, - обе папки я украл, пока они с Майроном не смотрели, - моя

уверенность быстро иссякает. Десять минут езды до его дома кажутся мне вчетверо

длиннее, и я клянусь, что по дороге проехал на красный свет все чертовы улицы

Делриджа.

Вдохнуть через нос. Задержать. Выдохнуть через рот.

Все будет хорошо.

В глубине души я знаю, что эти слова - правда, даже если сейчас они кажутся

пустыми. Это единственное, что заставляет меня войти в дом, который мы не

видели с тех пор, как приехали за остальными вещами. Я пытаюсь убедить себя, что

закрываю одну главу в своей жизни, а не открываю новую. Не может быть, чтобы

мой отец посмотрел на этот юридический жаргон и вдруг осознал все свои прошлые

ошибки. Ведь так?

Увидев его машину в открытом гараже, все становится еще более реальным. Я

смотрю на входную дверь, оцепенение борется с ужасом, решимость - с

растерянностью. Я не знаю, что должно произойти. Чего я жду от этого? Я знаю

ответ на этот вопрос. Я ожидаю, что он подпишет бумаги, не задавая никаких

вопросов, не проявляя ни малейшей заботы.

Но что, если все будет не так? Что, если я войду туда, а в доме будет чисто и тепло, он будет чисто выбрит, алкоголя не будет, и он встретит меня с удивленной

улыбкой? Что, если он скажет что-то вроде: «Вот ты где. Мне тебя здесь не хватало.

Дети, вы готовы вернуться домой?»

Что, если... ?

Я не уверен, как бы я отреагировал на подобную ситуацию. И захочу ли вообще.

Честно говоря, я не уверен, чего хочу от этого взаимодействия. Хочу ли я, чтобы он

подписал бумаги и покончил с этим? Чтобы он колебался и задавал вопросы, чтобы

показать, что какая-то крошечная частичка его действительно заботится о нас?

Или это только разожжет мой маленький смешной огонек надежды, что, может

быть, он вспомнит, что когда-то, давным-давно, до смерти мамы, до рождения

Лили, до того, как Мик смогла сформировать воспоминания о нем, он был тем

самым отцом, который выкраивал время из своего расписания, чтобы посидеть на

трибуне во время моих бейсбольных тренировок в Малой лиге?

Сидя здесь, я не найду ответов на свои вопросы. Поэтому я собираю папки и

заставляю себя подняться на ноги. Мои колени шатаются перед входной дверью, и

каждый вздох отдается в груди.

Может, мне не стоит здесь находиться? Единственный человек, который знает, что

я это делаю, - Дилан, так как я написал ему, что собираюсь осуществить его идею

«закрытия» или что-то в этом роде. Он предложил прийти еще раз, но...

Я должен сделать это один.

Я распахиваю дверь и захожу внутрь.

Здесь не прибрано. Здесь не тепло. Мой отец там же, где и всегда, - развалился на

диване, смотрит какой-то спортивный повтор, его рука скручена вокруг стакана с

виски, глаза прищурены и отрешены.

Это то, чего я ожидал, и все же вид всего этого вырезает остальные эмоции, навалившиеся на мою грудь, оставляя меня холодным и пустым.

«Эм», - бормочу я. «Папа?»

Его взгляд скользит к двери, ко мне, к бумагам в моей руке, а затем возвращается к

телевизору. Я не видел его несколько недель, и это его приветствие.

Это то, чего я ожидал, и все же его вид жжет мне глаза.

Нерешительно я прохожу в дом, закрываю дверь и сажусь на диван рядом с ним.

Несколько минут мы сидим в тишине. Я не уверен, ждет ли он, что я заговорю

первым, или уже забыл, что я здесь.

Нет смысла отнекиваться. «Тетя Ноэль и ее муж собираются