Они ненавидят друг друга - Аманда Вуди

должен быть сейчас.

Они хотят нас усыновить.

Я стараюсь дышать ровно и спокойно. Я пытаюсь переварить все это, от одного

слога к другому, но это невозможно. Голова твердит, что я должен радоваться и

праздновать. Что я должен прыгать от восторга и бросаться в объятия тети Ноэль и

Майрона, а не импульсивно ехать через весь город.

Внезапно я оказываюсь на его подъездной дорожке, а затем - на крыльце, стучусь в

его входную дверь.

Она распахивается. Глаза Дилана Рамиреса расширились.

«Джона?»

ДИЛАН

Джона Коллинз стоит у моей входной двери в десять часов субботнего вечера.

Он выглядит так, будто не понимает, как здесь оказался. Он одет в длинные

пушистые пижамные штаны и объемную зимнюю куртку. Его серые глаза слезятся, а кончик носа розовый.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы, от майки до трусов-боксеров. Его

лицо сжимается в знакомую гримасу.

«Черт», - говорит он. «Дерьмо. Яйца. Блядь».

С этим проникновенным посланием он поворачивается и топает обратно к

засыпанной снегом подъездной дорожке.

«Коллинз, какого черта?» - требую я, пошатываясь в своих ботинках, и выхожу

вслед за ним. «Почему ты здесь?»

«Я не знаю!» - рычит он, забираясь на водительское сиденье грузовика.

«Серьезно?» Мое замешательство растворяется в раздражении. «Ты уезжаешь?»

Он берется за ручку двери и захлопывает ее так громко, как только может, а затем

громко ругается, глядя на дверь моего гаража, сжимая руками руль.

Я стучу костяшкой пальца по водительскому окну. Джона опускает его, все еще

глядя вперед.

«Что случилось?» - спрашиваю я.

Из уголка его глаза вытекает слеза, которую он смахивает. «Тетя Ноэль и Майрон

хотят нас усыновить», - говорит он ровно, его голос напряжен.

Я понимаю это. Медленно наклоняюсь вперед, складывая руки над открытым

окном. Джона отворачивается от меня.

«Это здорово», - тихо говорю я.

Он ерзает, как будто борется с чем-то.

«Ты счастлив, но что-то тебя беспокоит», - говорю я.

Джона опускается на сиденье, фыркая. «Хватит притворяться, что ты так легко меня

читаешь», - шепчет он.

Как будто на его лице не отражаются все мысли и эмоции, которые он когда-либо

испытывал. «Твой отец знает об этом?»

«Я... нет». Джона закусывает губу. «Но ему придется подписать все эти бумаги об

усыновлении. Дать свое согласие. Иначе тетя Ноэль и Майрон подадут прошение в

суд. Или еще что-нибудь. Я не знаю, подпишет ли он их, но...»

Я не поднимаю бровь при этом, потому что не хочу, чтобы на моем лице отразился

скептицизм. Я не так много знаю об этом человеке, но, насколько я понял, Джона

уже давно потерял надежду на то, что его отец будет участвовать в их жизни. «Ты

уверен, что не знаешь?» спрашиваю я, сохраняя ровный голос.

Джона ударяется затылком о подголовник. Слезы в его глазах блестят под золотым

светом крыльца. «Скорее всего, ему будет все равно. Разве что угроза того, что нас

заберут, вдруг разбудит его...»

«Подожди», - говорю я, сурово глядя на него. «Ты этого хочешь? После всего этого

времени ты готов дать ему шанс?»

В глазах Джона есть намек на страдание, как будто он хочет сказать: «Нет, конечно, нет». Но я все равно вижу конфликт в напряжении его челюсти.

«Что тебя беспокоит?» тихо спрашиваю я.

«Я . . .» Он хмурится. «Ничего».

«Ты проделал этот чертов путь, так что можешь рассказать мне».

Джона корчится, как будто я утыкаю его булавками и иголками. «Я не хочу... я не

знаю, готов ли я...»

«Готов к чему?» спрашиваю я.

Вены на его шее напрягаются, и мне становится интересно, знает ли он вообще, что

пытается сказать. Понимает ли он сейчас свои собственные чувства. Я опускаю

лицо на ладонь, продолжая анализировать его. «То, что твой отец изменил свое

мнение, - это единственный способ для тебя и твоих сестер выйти из процесса

усыновления», - говорю я. 2Я не так много знаю о ваших с ним отношениях, но,

судя по тому, что ты мне рассказал... почему ты ищешь выход? Разве ты не хочешь, чтобы все изменилось?»

«Конечно», - огрызается он. «Но, например... Я уже много лет делаю все по-своему, и я знаю, что нужно моим сестрам, и я...»

«О», - шепчу я, мои глаза расширяются от понимания. «Ты боишься потерять

контроль?»

Глаза Джона меняются, и, думаю, в этот момент мы оба понимаем, что я попал

точно в цель. «С чего бы это?» - ворчит он.

«Это усыновление лишит тебя всякой возможности брать на себя ответственность

за своих сестер», - замечаю я, еще больше откидываясь к окну.

«Ты упрямый засранец, поэтому пытаешься найти любую лазейку, которая

позволит тебе удержать ее...»

«Заткнись», - рычит он, отталкивая мои руки от своей машины.

Я делаю глубокий вдох. Терпение, Дилан. «Это будет нелегко», - говорю я

неуверенно. «Он же твой отец. Потребуется время. Но... Я не знаю. Может, тебе

нужно покончить с ним, чтобы двигаться дальше?» Я колеблюсь, а потом добавляю:

«Я могу пойти с тобой. Если хочешь».

«С чего бы мне этого хотеть?» - рычит он. «Почему ты думаешь, что я захочу иметь

с тобой что-то общее?»

«Я не знаю», - признаюсь я. «Почему именно ко мне ты пришел сегодня вечером?»

Щеки Джона становятся румяными. «Ты отстой, Присси Принц», - говорит он, откидывая окно и заставляя меня отступить. Я наблюдаю, как он включает задний

ход и выезжает на улицу. Его шины визжат и скользят по снегу, когда он дает залп

и уносится прочь.

«Упрямая задница», - бормочу я, направляясь в дом и снимая сапоги. Мне не

следовало бы раздражаться из-за его поведения, ведь я не извинился за то, что

предал его доверие. Но у меня было ощущение, что он хотел поговорить не об этом.

И все же... почему он пришел ко мне?

Я не знаю. Я испытываю слишком большое облегчение, чтобы волноваться.

Наконец-то ему не придется сражаться в одиночку. Он заново узнает, каково это -

быть в безопасности, тепле и счастье. Не беспокоиться ни о чем, кроме как о себе.

Я не знаю, захочет ли он, чтобы я участвовал в этом путешествии.

Знаю только, что, возможно, после всего этого я был бы не против стать его частью.

Джона

«Не спится?»

Мик стоит в дверях, одетая в пижаму. В зале темно и тихо. Что вполне логично, ведь сейчас два часа ночи понедельника.

«Тебе тоже?»