Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

«неизвинительными» сочинителю «Естественной истории». По его мнению, стиль Руссо отражал «все пороки дурного воспитания: перерывы, частые восклицания, беспрестанные личные обращения» (I, 105–106).

Однако Эро де Сешель, изложив эти суждения, занял нейтральную позицию. Он не противопоставлял «холодного» Бюффона «чувствительному» Руссо, а лишь раскрывал своеобразие одного и другого. Знаменитый натуралист не имел «того чувства, по которому должно судить Руссо и которое находит какую-то неизъяснимую прелесть в беспечной, страннической жизни, отданной… на произвол страстей и рока». Однако «самый этот недостаток в Бюффоновой душе показывает, с другой стороны, доброту и нежность ее, свойство, которым дурные люди могут пользоваться и обманывать его» ((I, 86).

Бюффон уже при жизни стал признаннным классиком, членом литературного Пантеона, автором, которым нация должна гордиться. Однако спустя несколько лет представители нового литературного направления выступили с откровенной критикой еще недавно непогрешимого стилиста. Так Шатобриан заявил в 1802 году: «Бюффон достиг бы полного совершенства, будь он не только красноречив, но и чувствителен <…> Стиль Бюффона поражает, но редко может растрогать»[385]. Карамзин воздерживался от подобной критики, но, возможно, предпочитал Руссо. Он выполнил свое обещание перевести «самые красноречивейшие места из его творений» (I, 73–74) и перевел три фрагмента из «Естественной истории». Это – построенный на сенсуалистическом принципе аллегорический монолог человека, только что пробудившегося к жизни» («Идеи первого человека при развитии его чувств»); проникнутое декартовским дуализмом описание двойственной внутренней природы человека («Homo duplex») и, наконец, пейзажная зарисовка («Описание аравийской пустыни»).

Что касается Эро де Сешеля, сочинителя конституции 1793 года и одного из инициаторов Террора, ставшего его жертвой (казнен в апреле 1794 года), Карамзин опубликовал еще одну его статью «Мысли и анекдоты», переведенную из «Magasin encyclopédique». В ней также содержались замечания об обусловленности стиля общим культурно-историческим развитием. «Древние авторы, – полагал французский писатель, – описывали самые простые естественные чувства – тогда все было ново, – а теперь надобно хитрить, утончать, входить в нежнейшие оттенки идей». Поэтому, по его мнению, «древним было гораздо легче писать» (I, 259).

Сам Карамзин тоже связывал современную ему эпоху, отличавшуюся, с его точки зрения, «тонкими идеями», с формированием «приятности слога», называемой французами «élégance»[386]. А богатство языка, заключалось, по его убеждению, в обилии слов, выражающих оттенки и нюансы. «В языке, обогащенном умными авторами, – писал он в статье «О богатсве языка», – в языке выработанном, не может быть синонимов; всегда имеют они между собой некоторое тонкое различие, известное тем писателям, которые владеют духом языка, сами размышляют, сами чувствуют, а не попугаями других бывают»[387].

«Хороший слог, любопытные анекдоты, портреты многих известных людей, мысли, наблюдения философского ума» составляли, по мнению Карамзина, достоинства книги Мишеля Поля Ги де Шабанона (Chabanon, 1730–1792), отрывок из которой он перевел. Интерес вызывала фигура самого автора, популярного в то время французского литератора. Шабанон родился во французской колонии Сан-Доминго (ныне остров Гаити), сначала посвятил себя служению церкви, но, разочаровавшись в иезуитах, руководивших его воспитанием, посвятил себя науке и искусству. Для поэтического творчества ему не хватало вдохновения, его стихотворные опыты оставались неизменно холодными и сухими. Его трагедии на античные сюжеты ставились на сцене французского театра, но автору славы не принесли. Лучшим в его творчестве оказались прозаические переводы Пиндара (1771) и Феокрита (1775), признанные в своё время очень изящными. Старший брат писателя, Шабанон де Могри (Chabanon de Maugris, 1736–1780), также посвятил себя искусству; в частности он перевёл в стихах оды Горация (1773).

Карамзина привлекла рецензия на книгу Шабанона «Tableau de quelques circonstances de ma vie. Précis de ma liaison avec mon frère Maugris» («Картина некоторых обстоятельств моей жизни. Краткий очерк моих отношений с братом Могри»), появившаяся после смерти автора. Он дал представление о Шабаноне и продемонстрировал отрывки из его мемуаров. Французский автор был «не столько поэт, сколько умный, ученый и (что всего важнее) добрый человек» (I, 140). Сочинения его отличались «приятностью» слога, в них были «тонкие мысли светского человека, милые нежные чувства и прекрасные стихи» (I, 142). Большой ценностью обладали и воспоминания Шабанона о Вольтере, который изображался в «подробностях домашней жизни», и «вопреки ядовитой зависти», несмотря на «многие слабости», был охарактеризован как «любезнейший из всех великих людей» (I, 149).

Из «Путешествия Анахарсиса» Ж. Ж. Бартелеми, с которым Карамзин познакомил ранее читателей «Московского журнала, он взял большой фрагмент, посвященный жизнеописанию Сократа. Примерно в то же время он рассказал о своей встрече со знаменитым автором в своих «Письмах русского путешественника», публиковавшихся отдельным изданием (Т. 1–5. М., 1797–1801). Карамзин представил свой визит в Академию Надписей и словесности как сценку из романа, а себя – в виде «молодого Скифа», увидевшего «Бартелеми-Платона» (Париж, Маия… 1790). Воспроизводим довольно длинную мизансцену, выстроенную драматургически:

«Меня обещали с ним познакомить; но как скоро я увидел его, то следуя первому движению, подошел и сказал ему: “Я Руской: читал Анахарсиса; умею восхищаться творением великих, бессмертных талантов. И так, хотя в нескладных словах, примите жертву моего глубокого почтения!”» (251). Бартелеми очень ласково принял молодого русского: «Он встал с кресел, взял мою руку, ласковым взором предуведомил меня о своем благорасположении. И, наконец, отвечал: я рад вашему знакомству; люблю север, и герой, мною избранный, вам не чужой» (251). Ответ Карамзина соответствовал заданному контексту и стилю: «Мне хотелось бы иметь с ним какое-нибудь сходство. Я в Академии: Платон передо мною; но имя мое не так известно, как имя Анахарсиса» (251). Оставшись на заседании Академии, Карамзин «много смотрел на Бартелеми» и оставил его замечательное описание: «Совершенный Вольтер, как его изображают на портретах! высокой, худой, с проницательным взором, с тонкою Афинскою усмешкою. Ему гораздо более 70 лет; но голос его приятен, стан прям, все движения скоры и живы. Следственно от ученых трудов люди не стареются» (252).

Таким образом, Карамзин параллельно описывал свою личную встречу с ученым и писателем в «Письмах» и почти одновременно отдавал дань его памяти (Бартелеми умер в 1795 г.), помещая отрывок из его книги в «Пантеоне». Он перевел LXVII главу (Сократ), и это был самый большой по объему переводной текст в альманахе – более 100 страниц. Жизнеописание древнегреческого философа (470/469 – 399 гг. до н. э.) посвящено как характеристике его учения, так и изображению его героических человеческих качеств. Сократ предпочитал излагать свое учение в устной форме и сделал предметом своих рассуждений человеческое сознание, душу, жизнь человека в целом (а не космос, не природу, как это было у его предшественников)[388]. Руководствуясь принципами нравственности в своей жизни, он одной большой дубинкой