Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

обладать большим богатством и многообразием. Если рассматривать его с этой точки зрения, если судить по тому, что он мог сделать в своем веке и своей стране, то не перестаешь удивляться сильным чертам в его описаниях, глубокому интересу, который он сумел придать некоторым своим рассказам, очарованию, свойственному его жалобам, так же как и трогательным и героическим нравам, которыми он наделил своих персонажей»).

Перевод Карамзина

«Впрочем, мнение мое о поэзии бардов не уменьшает славы Оссиана, который в самом непросвещенном веке и в самой бедной печальной земле умел найти столько блестящих красок, столько разнообразных теней для выражения чувств своих. Описания его живы и прекрасны, некоторые повествования отменно трогательны, и слезы о падших героях часто извлекают слезы из глаз читателя» (I, 211).

Способность трогать, воздействовать на душу Карамзин, как и прежде, считал главным достоинством оссиановской поэзии. Если в целом текст Карамзина и можно назвать переводом, хотя сокращенным, последняя фраза, безусловно, привнесена переводчиком. Нетрудно заметить, что русский текст более прост и свободен от стилистических и риторических конструкций оригинала, а в характеристике поэзии Оссиана недвусмысленно подчеркивается ее суггестивная сила воздействия на реципиента, чувствительного читателя. По существу весь фрагмент в варианте Карамзина противоречит тому, что было сказано о свойствах поэзии Оссиана вначале. Первоначальная характеристика как бы опровергается последующей, в большей степени идущей от самого Карамзина. Обвинения в однообразии плохо сочетаются с «блестящими красками», «разнообразными тенями» и «живыми» описаниями.

По-видимому, собственные эстетические вкусы Карамзина взяли в этом случае перевес над долгом переводчика. Своей статьей он хотел дать информацию об оссиановском вопросе, что превращало всю публикацию в перевод «для идей». В своей оценке Оссиана Карамзин исходил из иных критериев, нежели Л. де Фонтан. Для последнего достоинства древней шотландской поэзии определялись степенью ее соответствия нормам принятого вкуса, обусловленного преобладавшим тогда во Франции классицизмом. Можно предположить, что Карамзин принимал многие из высказанных в рецензии критических замечаний (иначе вряд ли он вообще помести бы ее в своем «Пантеоне»). И, тем не менее, поэзия Оссиана продолжала привлекать его теми сторонами, которые сближали ее с сентиментализмом. «Слезы о падших героях», то есть обращенность к чувству, меланхолическая настроенность, особый психологизм, по-прежнему вызывали его сочувствие. Этим, очевидно, и объясняется двойственная позиция, которую занял Карамзин, одновременно переводчик и автор статьи об Оссиане.

Последнее упоминание об Оссиане и Макферсоне относится к 1803 г. В отделе «Смесь» «Вестника Европы» он поместил переведенную из английского журнала статью, в которой уже открыто подвергалась сомнению подлинность оссиановских поэм. «Главные происшествия, сцены, характеры и картины, – говорилось в ней, – взяты действительно из цельтского поэта; но Макферсон добавлял, украшал и портил»[359]. Переложение Макферсона критиковалось за эклектичность, обусловленную заимствованиями из Библии, греческой и английской литератур. Образы героев поэм осуждались за их отвлеченность, поскольку они «не имеют, так сказать, особенного мундира, и являются нам в какой-то пестрой одежде, сшитой из разных лоскутков». В конечном итоге в заметке отвергалось национальное и стилистическое своеобразие обработанных текстов. При этом версии Макферсона противопоставлялся первоисточник: «В цельт-ском оригинале <…> менее надутости, менее грому, но более сильных изображений; вообще он представляет нам Оссиана, каков он был и есть действительно без чуждых украшений и прибавок»[360].

Подобная публикация, несмотря на ее переводной характер, свидетельствует об известном охлаждении к оссианизму самого переводчика и издателя «Вестника Европы». В пору зрелости Карамзин критически воспринимает статичность характеров и чувств героев, искусственность и риторическое однообразие стиля Оссиана в переложении Макферсона. Тем не менее, он использовал оссианический тип лиро-эпического повествования, обогатив его в своей художественной практике достижениями западноевропейских преромантиков и сентименталистов.

Глава 5. Философия и нравственность «Нового Света»: Бенджамин Франклин

Бенджамин Франклин (Benjamin Franklin, 1706–1790) был одним из первых деятелей американской культуры, получивших известность в России еще в XVIII века.

Этот выдающийся человек собственной личностью и судьбой «словно был призван подтвердить правильность одной из центральных просветительских идей, <…> – то, что мерой человеческого достоинства и залогом успехов на общественном поприще являются не знатность и богатство, а талант и труд»[361].

Выходец из низов, не имевший даже первоначального образования, Франклин стал выдающимся ученым, открытия которого были признаны во всех странах Нового и Старого света. Он сформировал теорию атмосферного электричества, ввел в науку понятия о положительном и отрицательном электричестве и изобрел громоотвод. За свои научные открытия Франклин был избран членом академий ряда стран, в том числе и Российской академии наук.

Не меньшей славой Франклин пользовался и как политический деятель. Он был одним из авторов Декларации независимости США 1776 года, Конституции 1787 года. При его непосредственном участии был подписан Версальский мирный договор (1783), зафиксировавший независимость и суверенитет новообразованной страны. За заслуги Франклина в науке и политике в настоящее время решением Всемирного Совета Мира его имя включено в список наиболее выдающихся представителей Человечества.

Около десяти лет жизни Франклин провел во Франции, приехав туда в 1776 г. с целью занять пост посла новой независимой страны. Его задачей было добиться признания правительства отпавших от Англии колоний; вначале ему пришлось проживать в Париже (в Пасси) в качестве частного лица. Однако скоро (уже в 1777 г.) миссия Франклина была официально признана, и он был всюду принят как полномочный представитель Конгресса. Уже в начале 1778 г. ему удалось заключить выгодный для молодой республики договор с Францией о союзе и торговле[362].

Популярность американского политика и философа во Франции была столь высока, что его скромная внешность (он носил простой коричневый кафтан и не надевал полагавшегося по моде пудреного парика) вскоре стала модной. Французские франты стали носить прическу «а-ля Франклин». Бюсты и портреты Франклина украшали витрины магазинов и кафе, а его изображения встречались на кольцах, медальонах, тросточках и табакерках и даже на «vase de nuit»[363]. Джон Адамс писал: «Слава Франклина была более всеобщей, чем Лейбница или Ньютона, Фридриха Великого или Вольтера, и никто из них не возбуждал такой любви и уважения своей личностью… Он был популярен у правительства и у народа <…> до такой степени, что едва ли был горожанин или крестьянин, камердинер, кучер или лакей, горничная или судомойка, которая не знала бы о нем и не считала бы его другом человечества»[364].

Помимо научной и политической деятельности Франклин занимался популяризацией нравственных идей как литератор, автор календарей, поучительных историй, наконец, притч. Он стоял у истоков формирования трудовой этики. Утверждая этические нормы третьего сословия, Франклин неизменно изображал труд как единственную