Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

меня свое пламя, как ядовитые змеи зашипят предо мною, я первый пойду на все опасности, и все собою буду испытывать. Кто увидит мня пиющего прежде других, тому позволяю роптать на жажду; позволю вам роптать на зной, когда в тени укроюсь; пусть всякой откажется идти пешком, естьли поеду на коне пред моими Когортами <…>. Великая душа всего более радуется тогда, когда она в сильном напряжении себя испытывает и чувствует» (III, 4–5).

Однако, описание бури в пустыне Карамзин при переводе значительно сократил, объяснив в специальном примечании, что «Лукан, как молодой поэт, не всегда умел покорять воображение рассудку» (III, 12).

В наследии древнегреческого философа и моралиста Плутарха (46– ок. 127) Карамзина привлекло изложенное в форме письма рассуждение «Правила для супругов. К Поллиану и Эвридике». Этот этический трактат был для него любопытен, по-видимому, и своей темой, и языком. В нем с особой силой запечатлена оригинальность стиля древнегреческого писателя: исключительно частое употребление сравнений (воспроизведенное в переводе):

«Древние ставили всегда подле образа Венеры статую Меркурия, Граций и богини красноречия, давая чрез то знать, что супругам нужно благоразумие; что они должны обходиться друг с другом приятно, кротко, ласково, и сладостным даром красноречия соглашать свои воли, без всяких грубых требований и повелений».

Концепция брака неразрывно связана в произведении с понятием любви, которое во многом согласовывалось с убеждениями самого переводчика: «Всякое горючее вещество скоро воспаляется; но естьли не подложат в огонь чего-нибудь твердого, то он, вспыхнув, угасает. Так и любовь, воспаляемая одною юностию, однеми телесными прелестями, скоро угаснет, естьли душевные достоинства супругов и добронравие не будут питать ее» (III, 25–26). «Муж, любя одну красоту телесную, заставляет жену думать только о румянах и наружных украшениях; муж сладострастный будет иметь жену сластолюбивую; супруга добродетельного человека украсится благими нравами и целомудрием» (III, 31–32).

Любовь и нравственность образуют единое целое в изображении Плутарха: «Самый вернейший знак любви есть некоторая робкая застенчивость» (III, 28). При этом Плутарх учит мудрости в браке не только жен, но и мужей, которые, по его убеждению, должны быть терпеливыми и нежными: «Когда мужья грубы и строги, оне бывают упрямы и не хотят исполнять волю их; но когда муж кроток, нежен, ласков, тогда жена с радостию делает все, что ему угодно» (III, 29).

В свою очередь, «жена должна быть верным зеркалом супруга своего»: «Естьли жена угрюма, когда муж весел, а прыгает от радости, когда муж в заботе или горе: то она не достойна похвалы добрых людей» (III, 30). Вместе с тем добродетели жены должны сочетаться с привлекательностью: «Так и благоразумная жена не довольствуется одною строгою добродетелию: она хочет быть еще приятна для супруга своими разговорами, веселостию, всеми поступками; иначе самая добродетель ее будет ему противна» (III, 38).

Плутарх прибегает к многочисленным ссылкам на авторитетные источники в подтверждение своих мыслей: «Платон думает, что гражданское общество не может быть совершенно, естьли граждане говорят: это мое, это не мое. Такое условие еще необходимее для счастия супругов. Честь, доброе имя, богатство, удовольствия, правила, склонности: надобно, чтобы все было у них общее» (III, 32–33).

Еще одним любопытным для читателей (в том числе и русских) в наставлениях Плутарха о браке была приводимая им характеристика известных героев античной литературы: «Елена была скупа, Парис расточителен; Пенелопа целомудренна, Улисс верен и благоразумен: последние служат примером счастливых супругов, а первые и для Греков и для Варваров произвели Илиаду, то есть, неисчислимые бедствия» (III, 33).

Необходимо сказать и о «Девятой филиппике» Демосфена (384– 322 до н.э.), которая появилась во втором издании «Пантеона», но по замыслу должна была войти в первое, а вначале увидела свет в «Вестнике Европы» 1803 г. В примечании Карамзин назвал ее «лучшей» и отметил: «По крайней мере всякой, прочитав ее в самом слабом переводе, может судить о таланте, красноречии и слоге Греческаго Оратора»[335]. Филиппиками Демосфен называл свои гневные выступления против македонского царя Филиппа II. Речи Демосфена называют «зеркалом характера», подчеркивая их непосредственную связь с воззрениями оратора. Демосфен делал акцент на последовательности, связности, точности умозаключений и аргументов, отодвигая на задний план декоративные элементы речи.

В выбранной Карамзиным филиппике идея проста: Демосфен призывает жителей Афин к борьбе и предлагает создать для этого общегреческий союз. Можно привести фрагмент из этой речи: «Именем богов заклинаю вас, Афиняне! заклинаю не осуждать моей искренности, но размыслить и почувствовать истину. Издревле Афины были отечеством вольности; не только иностранцам, живущим в наших стенах, но и самым невольникам дали вы право говорить свободно – право, которому и граждане в других землях могут завидовать»[336].

Напомнив согражданам, что они являются гордым и свободолюбивым народом, Демосфен перешел к полемике с другими ораторами, которые призывают афинян к бездействию ради сохранения мира. Он приводит несколько аргументов против их доводов. Прежде всего он задает вопрос, возможно ли сохранение мира, и отвечает на него отрицательно: «Но естьли Монарх, вооруженный мечем, ведя за собою сильное войско, только говорит нам о мире, а в самом деле воюет с нами: то не должно ли Афинам обороняться?»[337] Далее Демосфен перечисляет многие случаи коварного нападения Филиппа на земли и народы, которые ему совсем не были опасны. Он страстно призывает сограждан верить не словам, а делам, «с кем мы в войне, с кем в мире»[338]. Бездействие только укрепляет силы завоевателя: «Не буду говорить о том, что силы Филипповы, вначале столь ограниченные и слабые, беспрестанно возрастали и возрастают, что Греки ныне в страхе, в беспокойстве, в раздоре; и что ему не мудрено покорить теперь и остаток Греции, когда он из ничего умел возвыситься до такой степени»[339].

Апофеозом речи становится перечисление многих нападений Филиппа на разные земли Греции в форме риторических вопросов. И завершается филиппика призывом к вооружению:

«Прежде всего надобно вооружиться, снарядить флот, собрать войско, приготовить деньги: ибо Афяны должны сражаться за вольность и тогда, когда все другие Греки согласятся рабствовать. Явив сей пример Греции, возбудим другие народы; отправим всюду послов, объявим наше намерение в Пелопонезе, жителям острова Хио, Царю Персидскому, для которого так же, как и для нас, опасен Царь Македонской. Естьли наши причины найдутся основательными, то у нас будут союзники, которые в случае нужды разделят с нами опасность и все убытки; a естьли нет, то выиграете хотя время. Ведь неприятель, действует один, исполняет все гораздо скорее, нежели Республика, медленно собирающая силы свои; отсрочка будет нам полезна»[340].

В целом все переводы