Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

лингвистическая мысль того времени, способствовали выработке им норм литературного русского языка, что убедительно и исчерпывающе исследовал в своей диссертации Жан Брейяр[308].

Если учесть, что жанр оригинальной повести Карамзина формировался под непосредственным влиянием «нравоучительной сказки» Мармонтеля, Жанлис и Флориана, то значение французской словесности конца XVIII в. трудно переоценить. В. Н. Топоров объяснял удивительную «соразмерность» объема повести «Бедная Лиза» ее содержанию «учетом» достижений французской прозы того времени, хорошо известной Карамзину как переводчику и читателю. В значительной степени этим влиянием, по мнению исследователя, обусловлено, впечатление «европейскости» карамзинской повести. Однако вряд ли можно согласиться с утверждением авторитетного исследователя о том, что «французский перевод ее, если отвлечься от “русских” реалий, мало отличается от французской прозы соответствующего типа»[309].

Еще более неправ был В. Г. Белинский, которому высокая оценка таланта Карамзина в целом не помешала выразить в статье «Русская литература в 1841 году» (1842) низкую оценку художественного значения его повестей. «Чуждые всякого содержания, – писал он, – <…> не могут быть переведены ни на какой европейский язык: что бы нашла в них Европа, из чего бы поняла она, что он – великий писатель»?[310] Факты, однако, опровергают мнение русского критика. Установлено, что две повести Карамзина – «Юлия» и «Бедная Лиза» – были переведены на французский и немецкий языки уже в конце XVIII в.[311].

В 1800 г. Иоганн Готфрид Рихтер (Richter, 1764–1829) выпустил уже перевод четырех повестей Карамзина. Именно это издание послужило посредником для последующих французских и английских переводов[312]. По-видимому, было в прозе Карамзина нечто такое, что привлекало переводчиков разных стран. Мне удалось обнаружить первые французские переводы карамзинских повестей, появившиеся в 1802–1803 г. на страницах «Новой библиотеки романов» («Nouvelle Bibliothèque des romans»). Переводчик, А. Куафье де Версерон (Coiffier de Verseron) переводил не с оригинала, а с немецкого посредника Рихтера, допускал много неточностей и «украшений»[313].

Однако его перу принадлежит очень любопытное предисловие, которое во многом объясняет интерес к повестям Карамзина его самого и, по-видимому, других европейских переводчиков. Куафье де Версерон не преминул заметить их связь с французской традицией. Он полагал, что Карамзин взял «за образец» «двух прелестных авторов» – Флориана как создателя новеллы и Мармонтеля, автора так называемых «нравоучительных сказок»[314]. Он мог бы с полным правом добавить еще и Жанлис. Именно малый прозаический жанр повести, или «нравоучительной сказки», оказался наиболее популярным в переводческой практике Карамзина: из девяти томов собрания его переводов шесть занимают произведения этого типа[315].

Французский переводчик проницательно заметил, что произведениям русского писателя присуще «национальное лицо» («physionomie nationale»). Оно определялось, судя по всему, не только трудно переводимыми для иностранца реалиями русской жизни, обозначенными им как «национальный отпечаток» («cachet national»), но и присущим стилю «удачным смешением <…> простоты и возвышенности» («le mélange heureux <…> de simplicité et d’élévation»). Еще более существенным является подмеченное Куафье де Версероном различие между Карамзиным и Мармонтелем (или Флорианом). «Чувствительность» («sensibilité») произведений русского писателя показалась ему «новее» («plus neuve») и «естественнее» («plus près de la nature») по сравнению с французскими «сказками»[316].

Действительно, глубокое различие определяется мироконцепцией двух художников: русский писатель вырывается за пределы неизменных happy end’ов Мармонтеля к бытийственному трагизму финала «Бедной Лизы». Разрушая поэтику литературной сказки, Карамзин выходит к трагическому контексту любви и смерти. Сравнение переводов с оригиналом почти на лабораторном уровне выявляет инновационные элементы, вносимые Карамзиным и являющиеся приметой созданного им жанра сентименталистской повести. Он «взрывает» рационалистический психологизм Мармонтеля, наделяя своего рассказчика и персонажей чертами неопределенности, непредсказуемости, неустойчивости и незавершенности, делая при этом текст имплицитным, неисчерпаемым и открытым для многочисленных прочтений.

Часть IV. «Пантеон иностранной словесности» (1798): межкультурный дискурс

Глава 1. История создания и структура «Пантеона»

Трехтомный «Пантеон иностранной словесности», появившийся в 1798 г., стал итогом пятнадцатилетней переводческой деятельности Карамзина. Здесь в концентрированном виде нашли выражение его философские, эстетические, литературные интересы. Здесь он проявил себя уже как зрелый, «записной», по его собственному выражению, переводчик[317].

«Пантеон» имел специфические цели и задачи и явно отличался от всех предыдущих и последующих изданий Карамзина. С одной стороны, в него вошли исключительно переводы, на что указывало само название. Вместе с тем Карамзин сосредоточил свое внимание на художественном переводе, одним из первых условий которого являлся высокий стилистический уровень. Даже фрагменты из сочинений историков и философов, древнего и новейшего времени, призваны были продемонстрировать образцы ораторского искусства разных эпох, своеобразие стиля выдающихся деятелей всемирной культуры. Одно из замечаний Карамзина свидетельствует о том, что ему самому было интересно посмотреть на окончательный результат. В письме к И. И. Дмитриеву он так сформулировал свое авторское любопытство: «Посмотрим, каково будет Цицероново, Бюффоново, Жан-Жаково красноречие на русском языке!»[318]

История и этапы работы над «Пантеоном» запечатлены в письмах к И. И. Дмитриеву. Поначалу Карамзин задумал создать своего рода хрестоматию. 1 марта 1798 г. он писал: «Я также работаю, то есть перевожу лучшие места из лучших иностранных авторов, древних и новых; иное для идей, иное для слога. Греки, римляне, французы, немцы, англичане, итальянцы: вот мой магазин». Здесь же он добавлял, что «в рассуждении переводов сочинил для себя огромный и новый план», намереваясь включить в него «многое <…> для любопытства, для исторического сведения, для женщин, из новых журналов, из книг не очень известных»[319].

Однако полностью осуществить этот замысел не удалось из-за вмешательства цензуры, ужесточившейся в царствование Павла I[320]. Карамзина заставили изъять речи Демосфена, которые, по его мнению, «могли бы украсить “Пантеон”»; возражали против включения переводов из Цицерона и Саллюстия на том основании, что «республиканцев» «переводить не должно». Из письма к Дмитриеву от 3 июня 1798 г. известно, что готовая к печати первая часть «Пантеона» уже находилась в типографии, откуда ее не выпускали «без ценсорского позволения». Вначале Карамзин надеялся, что задержка будет кратковременной и обещал через несколько дней послать книгу другу. Но и две недели спустя (17 июня) разрешение получено не было, а 27 июля он разразился потоком жалоб на строгости цензуры[321]. Из-за цензурных строгостей Карамзину пришлось отказаться от «огромного» по масштабам плана «для образца перевести что-нибудь из каждого древнего автора.

Первое издание «Пантеона иностранной словесности», появившееся в конце ноября 1798 г.[322], состояло из трех миниатюрных книжек, которые включали тридцать девять произведений (или фрагментов). Карамзину удалось опубликовать Цицерона и Саллюстия, но Демосфена цензура так