Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

повесть представляет своего рода микроцикл из девяти историй, восемь из которых Карамзин перевел для «Московского журнала» под названием «Вечера», а в отдельном издании переименовал в «Приятный вечер» («La Veillée» в оригинале). Композиция этого миниатюрного цикла подчинена все возрастающей эмоциональности и напряженности от истории к истории, поскольку в последних частях повествование доверено рассказчикам, обладающим интуитивным (а не рациональным) психическим складом, что позволяет им продемонстрировать более тонкие наблюдения при изображении чувств. Так, при анализе переводов в «Московском журнале», в седьмой истории, примеры из которой неоднократно приводились ранее, проницательной госпоже Соланж удалось распознать глубокое чувство своей племянницы Калисты и устроить ее счастье, которому ее мать, женщина строгой ригористической морали, могла помешать. Мармонтель, а в еще большей степени Карамзин, который привнес значительные психологические уточнения при переводе, продемонстрировали преимущество интуитивизма над рационализмом в познании внутреннего мира человека.

Девятая, последняя часть «La Veillée», рассказывала о мудрой жене, сумевшей избежать развода. При этом госпожа Норлис, словно следуя советам Плутарха, изложенным им в «Брачных наставлениях», гостеприимно принимала свою соперницу у себя дома.

Первый том «Новых Мармонтелевых повестей» завершается «сказкой» «Так должно было» («Il le fallait»), которая, как и «La Veillée» относится к «поучительным» историям (Beispielerzâhlungen), по терминологии Фройнда. Она содержит предупреждение тем молодым людям, которые бездумно предаются страсти. Главный герой, застигнутый ночью в спальне замужней женщины, оказывается в двусмысленном положении. Его врожденное благородство не позволяет ему скомпрометировать одновременно знатную даму и ее служанку, на которую падают обвинения в аморальности. Чтобы оправдать невинную девушку, он считает своим долгом жениться на ней.

Второй том, как и первый, вновь начинается с любовной истории, содержащей элементы авантюрного повествования. В «Безонских рыбаках» («Bateliers de Besons») в центре повествования приключение простой девушки. Чувство личного достоинства помогает ей сохранить чистоту в гаремах султана и персидского принца, которого автор наделяет деликатностью, свойственной герою сентиментализма: он не способен прибегнуть к насилию над женщиной.

Три следующие повести – «Ларчик» («La Cassette»), «Совместники самих себя» («Les Rivaux d’eux-mêmes») и «Школа дружбы» («L’École de l’amitié») являются вариациями на темы любви-дружбы, любви-ревности, ложной неверности. Завершается второй том «Новых Мармонтелевых повестей» в переводе Карамзина «Пустынниками». В оригинале в название добавляется конкретный топос: «Les Solitaires de Murcie». Это самая бурная история страсти, повлекшей за собой драматические последствия: рождение внебрачного ребенка долгие скитания и страдания возлюбленных. Но в финале, как всегда у Мармонтеля, история имеет счастливую развязку: все недоразумения разрешаются, и взаимная любовь выходит победительницей из всех испытаний и препятствий.

Таким образом, сократив цикл до семи историй и изменив порядок переводных повестей, Карамзин добился снижения нравоучительной тенденции, доминирующей у Мармонтеля, когда тот описывает разные типы возможных любовных ситуаций. Русский цикл «Новых Мармонтелевых повестей» предлагал свою типологию возможных любовно-семейных ситуаций. Это был очень нужный и важный опыт для Карамзина, открывшего в русской литературе рубежа XVIII–XIX вв. высокий эротизм и давшего в повестях «Бедная Лиза», «Наталья, боярская дочь», «Юлия», «Прекрасная царевна и счастливый карла» образцы нового языка любви.

Но в еще большей мере «школа» Мармонтеля проявилась для Карамзина в создании образа чувствительного рассказчика, дистанцированного от автора, но вместе с главными героями «портретирующего» авторское я и выступающего в качестве зеркала его внутреннего мира.

Несмотря на то, что рассказчик Мармонтеля был персонифицирован в различных персонажах – от юной девушки до умудренного жизнью отца семейства, он имел инвариантную основу: благородство души, тонкость чувств, развитую интуицию. Таким образом, в карамзинском переводе отчетливое воспроизведение получили главные художественные признаки «conte moral»: моральная проблематика, выраженная не в виде дидактических поучений, а в самой композиции и стиле; ориентация на современные, вполне достоверные и обыденные ситуации, а также стиль психологического повествования и образы чувствительных героев.

Часто один повествователь – субъект фабулы – дополнялся и корректировался вторым рассказчиком, объективирующим субъективно пережитое и изложенное. Наиболее интересной в нарративном плане оказалась повесть «Пустынники», действие которой происходит в Испании. Первый рассказчик Морис Формоз, импульсивная страстная натура которого делает его невольным соблазнителем, сам является «страдательным» персонажем своего повествования. Второй рассказчик, граф де Крец, более сдержанный в силу своего жизненного опыта, возраста и положения (он министр шведского двора в Мадриде), соединяет в себе способность к порывам сострадания и эмоциональной релаксации и одновременно аналитическую наблюдательность. Он часто обращается к своему собеседнику (автору) с восклицаниями-комментариями, которые словно останавливают на время течение событий и призывают реципиента подключиться к их проживанию и переживанию:

Мармонтель

«О Dieu! Si Formose avait su quel était cet enfant qu’il pressait dans ses bras! S’il avait su que cette mère qu’il voyait éplorée à l’autre bord, était sa chère Valérie! Oui, mon ami, c’était Valérie elle-même. Je vous le cacherais en vain; vous l’avez déjà pressenti»[305].

(Боже мой! Если бы Формоз знал, кем был тот ребенок, которого он сжимал в своих объятиях! Если бы он знал, что та мать, которую он видел в слезах на другом берегу, была его дорогая Валерия! Да, мой друг, это была Валерия. Я напрасно пытался бы скрыть это от вас; вы об этом уже и сами догадались.)

«Поздний» Мармонтель стремился добиться эффекта «свидетельства»: рассказчик сам присутствовал при трогательном и невероятном событии: Формоз спас тонущего ребенка, не подозревая, что это его родной сын. Создавалась иллюзия жизненной подлинности, реализовывалась категория переживания чужой судьбы как соотносимой с личной. Эти важные элементы были усвоены Карамзиным при создании образа рассказчика в «Бедной Лизе» и других повестях. Однако перевод Карамзина отражает и важные приметы его собственной поэтики, уже вполне сложившейся к 1798 г.:

Перевод Карамзина

«Боже мой! Естьли бы Формоз знал, кого ласкал, кого обнимал он! Естьли бы знал, что на другом берегу реки обливалась слезами… милая его Валерия! Так, Валерия; ты, конечно, сам уже догадался» (II, 343).

Карамзин сохраняет все три восклицательные конструкции (а иногда он их еще и привносит дополнительно). По-видимому, он не чувствовал, что слишком «густой» слой «восклицательности» приводит к неэффективности, вызывает реакцию сознательного неприятия, отторжения и даже раздражения. Именно эта «сверхэмоциональность» рано стала предметом пародирования[306]. В то же время эта «аховая» чувствительность воспринималась как норма во французской психологической прозе конца XVIII в.

При сопоставлении оригинального текста и перевода особенно очевидным становится изменение функции слова. У Мармонтеля слово находится в статическом равновесии, оно никогда не утрачивает свой рациональный смысл, каждая фраза имеет логическую завершенность. Излюбленные знаки препинания французского писателя (помимо восклицательного знака) – запятая, точка с запятой, реже двоеточие. Такая пунктуация словно соответствует убеждению автора в упорядоченности