Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

глазами всех любопытных людей»[276]. Еще в одном номере он сообщил об экстравагантном поведении лорда Монтегю и дворянина Бамфилда: первый стал помощником трубочиста, а второй ушел к цыганам. Они, по мнению Карамзина, «могут занять первое место в истории странных людей»[277]. Карамзин познакомил читателей также с историей одного англичанина, который «пролежал на постеле 28 лет без всякой болезни и не хотел вставать единственно для того, что не хотел озябнуть»[278].

Среди прочих анекдотических историй он поместил и известие о «новом Тимоне» – довольно богатом дворянине Парсоне, который навсегда отказался от общения с людьми и затворился в своем деревенском замке недалеко от Эдинбурга[279].

Появление подобных публикаций было вызвано, по-видимому, не только спецификой газетного отдела, призванного размещать занимательный материал и развлекать читателей, но связано также с собственными раздумьями о человеке и разнообразии характеров. Карамзину явно были интересны поступки, выходящие за рамки общепринятых норм поведения. Не случайно в одно из «Писем русского путешественника», опубликованное в «Аглае» в 1794 г., он включил историю лорда О*, который «был неизъяснимым феноменом в нравственном мире». Несмотря на красоту и богатство, он «с самого младенчества носил на лице своем печать меланхолии», а женившись двадцати пяти лет на «знатной и любезной девице», «предался более, нежели когда-нибудь, мрачной задумчивости и меланхолии». В конце концов он покончил с собой на глазах своей жены со словами: «<…> я мучил тебя; сердце мое, мертвое для всех радостей, не чувствует цены твоей; мне должно умереть – прости!» (330).

Примечания и комментарии Карамзина, выражающие согласие или полемику с переводными публикациями, позволяют уточнить его нравственную и эстетическую позицию. Преодолевая духовный кризис, писатель утверждал незыблемые нравственные ценности, унаследованные сентиментализмом от Просвещения. Оставаясь чуждым мистицизму, он называл «глупостями» все сообщения о «сверхъестественном». Выписав из одной книги, что «человек может предвидеть будущее посредством зеркала Альмухезия», Карамзин недвусмысленно резюмировал: «Такие-то нелепости писывали чудесные доктора третьегонадесять века! Кто хочет знать историю заблуждений человеческих, тот должен заглядывать иногда в подобные сочинения»[280]. Пересказывая в другом месте слухи об одном англичанине-долгожителе, он называет «нелепыми баснями» мнение о том, что тот получил «дар бессмертия от одной ирландской ведьмы»[281].

Большое место в «Московских ведомостях» отводится переводным публикациям, которые отражали постоянные интересы Карамзина, проявившиеся еще в самый ранний период его творчества и сохранившиеся вплоть до издания «Вестника Европы». Это материалы, посвященные описанию разных путешествий и выдающихся путешественников. Карамзину интересен весь мир, его любопытство распространяется на далекие континенты и страны. Из путешествия И. Р. Форстера (отца Георга, переводчика «Шакунталы» Калидасы) он берет подробное описание острова Отагити (как в то время называли Таити), продолжающееся в четырех номерах[282], публикует «Отрывок из Меллерова путешествия»[283], а из «одного немецкого журнала» заимствует сообщение об аборигенах Гвинеи: «На берегах Гвинеи кочуют дикие народы, из которых каждый имеет своего царя или Касика …»[284]. Однако Карамзина привлекают описания не только далеких островов Полинезии или Африки, но и Европа, особенно та ее часть, которую сам он не смог посетить. Так появляется «Письмо из Венеции», взятое из «Путешествия по Италии» («Voyage d’Italie», 1768) маркиза А. М. Орбессана (Orbessan)[285] или «Письмо из Лиссабона от 26 октября 1796 г.»[286].

Жанр путешествия, привлекавший Карамзина на протяжении всей его литературной деятельности, приобретал все новые масштабы; по сравнению с контекстом «Писем русского путешественника» в «Смеси» происходило расширение не только объекта изображения, но и субъекта, описывающего увиденное. Это представители разных стран и культур, взгляд которых и точка зрения на разные явления окружающего мира был для Карамзина одинаково важен и ценен.

Есть в «Московских ведомостях» материалы, которые посвящены персонажам современной европейской культуры, привлекательным для Карамзина на протяжении ряда лет. Заинтересовавшись еще в юности «Созерцанием природы» Ш. Бонне, Карамзин во время своего путешествия посетил философа в Швейцарии, а в «Московских ведомостях» поместил отрывки из «Исторической похвалы Шарля Бонне» («Éloge historique de Charles Bonnet», 1787), принадлежащей перу швейцарского естествоиспытателя и основателя альпинизма как науки, Орасу Бенедикту де Соссюру (Saussure, 1740–1799). У Карамзина получилось несколько статей: «О Боннете» и «Анализ Боннетовых сочинений».

В переводной статье «О Боннете» утверждалась та же высокая оценка личности и всего творчества швейцарского философа, которую сам Карамзин дал ему в «Письмах русского путешественника» под воздействием личной с ним встречи. Многие мысли де Соссюра могли принадлежать самому Карамзину: «Из всех ученых и знаменитых мужей, которых недавно лишилась Европа, Боннет оставил по себе любезнейшую память. Кто знал его как автора, кто знал его как человека, тот всегда будет вспоминать о нем с чувством любви и благодарности»[287]. Примерно то же самое в близких выражениях говорил сам Карамзин в «Письмах русского путешественника» после личного знакомства со знеменитым женевцем: «Боннет очаровал меня своим добродушием и ласковым обхождением. Нет в нем ничего гордого, ничего надменного. Он говорил со мною, как с равным себе: и всякой комплимент мой принимал с чувствительностию. Душа его столь хороша, столь чиста и неподозрительна, что все учтивыя слова кажутся ему языком сердца: он не сомневается в их искренности» (168).

В статье, посвященной анализу сочинений Бонне, они назывались «бессмертными творениями»[288]. В другом случае женевский ученый уравнивался по значимости своих открытий с Ньютоном; при этом вновь подчеркивались его человеческие достоинства: «никто не приближался к нему без любви и почтения»[289].

Наконец, еще один перевод Карамзина обнаруживает его внимание к другому естествоиспытателю и философу, обладающему даром красноречия – Жоржу Луи Леклерку Бюффону (Buffon, 1707– 1788). Карамзин перевел статью «Об олене и звериной ловле» из его «Всеобщей и частной естественной истории». В переведенном фрагменте помимо собственно иображения животного содержались ценные и близкие Карамзину мысли о человеке и его предназначении: «Человек не создан вечно думать, заниматься умозрением, отвлеченными идеями, сидеть на одном месте и жить в кабинете, как в центре бытия своего, не создан и для того, чтобы вести беспрестанно шумную, мятежную жизнь, всегда принуждать себя и следовать невольным образом движению других людей. Представлять, играть ролю, какую бы то ни было, не есть жить. <…> Истинное удовольствие состоит в том, чтобы свободно располагать бытием своим; истинное добро или богатство наше есть – небо, земля, лес, поле, луг, где Природа щедрою рукою рассыпает для нас полезное и приятное»[290]. В дальнейшем, в «Пантеоне иностранной словесности», он переведет еще три фрагмента из труда Бюффона.

В «Московских ведомостях» наметилась и еще