Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

«не совсем справедливою». Он посчитал необходимым заметить в примечании: «Одно свойство в человеке, согласное с расположением души нашей, может быть для нас любезно до бесконечности, так что мы, не уничтожившись морально, не можем разлюбить его»[264].

В неопубликованном сочинении Карамзина на французском языке «Quelques idées sur l’amour» («Мысли о любви»), где он, по собственному его выражению, «хотел единственно сказать <…> что любовь сильнее всего, святее всего, несказаннее всего», он явно полемизировал с Бюффоном, который признавал в любви только физическое начало. Напротив, Карамзину было свойственно идеальное представление об этом чувстве: «Le plaisir physique n’est rien dans le veritable amour; l’objet en est trop saint, trop divin à nos yeux pour exciter les désirs…»[265].

В так называемых «Исторических отрывках» доказывалось, что любовь и уважение к женщине – показатель уровня развития общества[266]. Чувствовать глубоко, однако, способен не всякий человек, а только тот, кто обладает чувствительностью. Это подчеркивалось эпитетами: «нежный человек», «душа слабая», но не «низкая».

В специальной статье, взятой из «этюдов природы» («Études de la nature», 1784–1788) Жака Анри Бернардена де Сен-Пьера (Bernardin de Saint-Pierre) рассматривалось самое характерное для чувствительного человека состояние. «Я знаю, к какому физическому закону относят философы чувство меланхолии, но знаю то, что оно весьма приятно для души моей, – утсверждалось в ней. – Меланхолия соблазнительна, говорит Монтань. Сие, кажется, происхоит оттого, что она удовлетворяет вдруг двум сущностям, из которых мы образованы: телу и душе <…>»[267].

Пересказывая анекдот о Фокионе, который «никогда не плакал и не смеялся: ибо душа его была сильнее печали и радости», Карамзин упомянул о своей собственной склонности к меланхолии. «Где искать ныне Фокиона? – заметил он. – Я посмотрел бы на него с благоговением; однако ж не променял бы слабой души своей на его твердую душу. Слезы и смех суть лучшие приправы жизни нашей»[268].

В многочисленных рассказах об известных писателях обязательно упоминалась их тонкая душевная организация. Бонне, Расин, Корнель, Монтескьë, Фонтенель, Мальзерб, Платон, Сент-Эвремон, Кребийон-сын, – драматурги, писатели и философы разных стран, – сближались по этому признаку. Портреты королей и исторических деятелей разных эпох содержали близкие психологические черты, свидетельствующие об их сострадательности. Переведенный фрагмент из «Истории Франциска I» Варилласа (Varillas, 1624–1696) призван был продемонстрировать, что германский император Карл V имел «чувствительное и доброе сердце»: с риском для собственной жизни он высосал яд из раны одного придворного[269].

В статье о Диане де Пуатье отмечалось, что она имела «чувствительное пламенное сердце, тихий нрав и необыкновенную твердость духа». И в Генрихе II она любила «не пышность и величие, но доброе и нежное сердце»[270]. Не обошел своим вниманием Карамзин и представителей третьего сословия. И они, подобно выдающимся и знатным людям, оказывались способными на доброту, бескорыстие и отзывчивость[271]. Любопытно, что Карамзин помещал также материалы о способности к глубокой привязанности животных и насекомых[272]. Каждая статья была обращена при этом к «чувствительному» читателю. Сообщая о выходе в свет нового романа Гëте «Wilhelm Meisters Lehrjahre», он резюмировал: «Несмотря на мрачность времени нашего, гений поэзии творит – и чувствительное сердце находит себе новую пищу»[273].

Таким образом, Карамзин продолжал развивать тему чувствительного автора и чувствительного героя, которая находила отклик у чувствительного читателя. Однако понятие чувствительности продолжало эволюционировать в связи с более сложной концепцией человека; оно приобретало социально-историческую масштабность и широту, вместе с тем дистанцировалось от обязательной спаянности с добродетелью и означало эмоциональную эмпатию, особое психофизиологическое состояние и способность к рефлексии. При этом многие, интересные для Карамзина персоналии – Бонне, Бюффон – получали дополнительные и все более развернутые характеристики.

Предметом многих переводных фрагментов были особенности человеческой психологии, что явствовало из их названий: «О памяти», «Поэт во сне», «О влиянии души на тело», «О стыдливости», «Чрезвычайная память». Некоторые из них Карамзин вновь черпал в журнале К. Ф. Морица «Magazin zur Erfahrungsseelenkunde», фрагменты из которого в переводе А. Петрова он поместил в «Московском журнале».

Обилие культурно-исторических и этнографических публикаций в газете не заслоняло главного интереса Карамзина – переводчика, писателя и журналиста – к внутреннему миру человека, представление о котором постоянно усложнялось. Любопытны многочисленные переводные анекдоты об англичанах, отличающихся, по убеждению Карамзина, особой оригинальностью нравов. Еще в 1791 г. в рецензии на перевод «Клариссы Гарлоу» Ричардсона Карамзин писал: «У англичан много романов, превосходных в своем роде – более, нежели у других наций, для того что у них более оригинальности во нравах, более интересных характеров»[274].

В «Письмах русского путешественника Карамзин отводит немало места рассуждениям о многочисленных странностях англичан, которые «в другом месте назвались бы безумием, а здесь называются только своенравием или whim»: «Человек, не находя уже вкуса в истинных приятностях жизни, выдумывает ложныя, и когда не может прельстить людей своим счастием, хочет по крайней мере удивить их чем-нибудь необыкновенным» (383). «Я мог бы, – замечал Карамзин, – выписать из Английских газет и журналов множество странных анекдотов; на пример, как один богатый человек построил себе домик на высокой горе в Шотландии, и живет там с своею собакою; как другой, ненавидя, по его словам, землю, поселился на воде; как третий, по антипатии к свету, выходит из дому только ночью, а днем спит или сидит в темной комнате при свече; как четвертый, отказывая себе все, кроме самого неободимого, в начале каждой весны дает деревенским соседям своим великолепный праздник, который стоит ему почти годового доходу» (384).

Он замечает, что «эта неограниченная свобода жить как хочешь, делать что хочешь, во всех случаях, непротивных благу других людей, производит в Англии множество особенных характеров и богатую жатву для Романистов» (384). В специальном фрагменте из «Писем» он вновь отметил, что «литература англичан, подобно их характеру, имеет много особенности», и в разных частях превосходна» (368).

Отталкиваясь от удачного определения, данного им в «Письмах» («Англичане же, в нравственном смысле, растут как дикие дубы по воле судьбы, и хотя все одного рода, но все различны», 384), Карамзин публикует в «Московских ведомостях» множество описаний странных, чудаковатых, с точки зрения здравого смысла, людей. Например, в одном из номеров рассказывается, что «один английский дворянин, будучи несчастлив в любви, вздумал навсегда отказаться от солнечного света и велел заделать в доме своем все окна»[275]. В другом случае Карамзин поместил переведенное им из английского журнала объявление: «Томас Тогвуд имеет честь известить почтенную публику, что он намерен в последний день текущего апреля месяца застрелить себя перед