Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

самого ужасного несчастья и самого страстного характера». С этой целью она выбрала героиню с «дикой душой и развитым умом», «поскольку способность судить увеличивает страдания, хотя нисколько не уменьшает могущества чувств» (15). В переводе Карамзина сохранились эти главные цели автора. Небольшие изменения касались некоторой динамизации повествования, усиления изобразительности происходящего и более определенной соотнесенности главных персонажей с чувствительными героями. Свой перевод Карамзин предварил посвящением Настасье Ивановне Плещеевой и краткой аннотацией сочинения: «Вот живая пламенная картина страсти! Одна чувствительная женщина может писать такими красками. Госпожа Сталь есть автор Мелины»[301].

Эта характеристика представляется необычной, поскольку «Zulma», выбранная Карамзиным, – яркое преромантическое произведение о страстной девушке, способной из-за измены своего возлюбленного совершить убийство, а затем и самоубийство. Еще более парадоксальным выглядит перемена имени героини: если у Ж. де Сталь девушка из племени дикарей имеет соответствующее имя Зюльма, то Карамзин дает ей нежное имя Мелина, которое больше подходит женским персонажам слезных драм или мещанских комедий. Тем самым он как бы включал набор свойственных ей черт характера в категорию чувствительности.

В оригинальных сочинениях Карамзина «чувствительные» героини (например, Лиза), могут прибегнуть к самоубийству. В этом случае изображено убийство – акт, выходящий за пределы повседневности и обыденности, однако Карамзин своей интерпретацией не только его оправдывал, но и автора, его изобразившего, наделил «чувствительностью».

Подобной страстностью характера обладает София, героиня оригинальной драмы Карамзина, которая вначале убивает своего любовника, а потом и себя саму. Но если в карамзинской пьесе поступок героини психологически кажется не вполне мотивированным, то в переводной повести Карамзину удалось воплотить то, о чем Ж. де Сталь заявляла в своем предисловии: «Когда несчастье становится неизбежным, душа обретает нечто вроде самообладания, которое позволяет думать, не переставая при этом страдать» (16). Так в переводном произведении возник новый тип женской личности, которым Карамзин, по-видимому, очень дорожил, поскольку несколько раз переиздавал «Мелину» и включал ее в разные сборники переводных повестей.

Глава 3. «Нравоучительные сказки» Мармонтеля: первая попытка циклизации удожественных переводов

Самым значительным переводом кризисного периода явился двухтомник «Новых Мармонтелевых повестей», работать над которыми Карамзин начал в 1791–1792 гг., поместив, как уже говорилось, две повести в «Московском журнале». Эти переводы свидетельствуют об исключительном интересе Карамзина к сочинениям этого французского автора. В тяжелый для своего душевного состояния 1794 год он черпает в сочинениях знаменитого философа и литератора неиссякаемую веру в нравственное совершенствование человека. Ни один западный автор не привлекал внимание Карамзина-переводчика (вне его журналистской деятельности) в такой степени и на столь длительное время. Прижизненные переиздания этих переводов в 1815 и 1822 гг. позволяют заключить, что он был доволен результатом (в отличие, например, от «Юлия Цезаря» Шекспира, который никогда не переиздавался). Карамзин сознательно отказался от полного и последовательного воспроизведения всех входящих в оригинальный цикл повестей, выбрав для перевода восемь историй (из пятнадцати) и придав им продуманную композицию.

Беллетристические сочинения Мармонтеля, по-видимому, наиболее полно отвечали вкусам Карамзина, именно поэтому он не ограничился отдельными повестями, а создал свой цикл, отличающийся от оригинального. Эти переводы, достаточно полно и точно воссоздающие идейно-содержательные свойства подлинника, еще в большей мере отражали эволюцию стиля самого переводчика и писателя. Даже перестановка слов имела для Карамзина эстетическое значение, о чем свидетельствует статья «О русской грамматике француза Модрю». «Мне кажется, – писал он, – что для перестановки в русском языке есть закон, каждая дает фразе особенный смысл, и где надобно сказать: солнце плодотворит землю, там: землю плодотворит солнце, или: плодотворит солнце землю, будет ошибкою. Лучший, то есть истинный порядок слов всегда один для расположения слов»[302].

Интерес представляет сравнение двух редакций «Вечеров». Варианты «Московского журнала» и более позднего отдельного издания существенно отличаются друг от друга. Только в седьмой части повести «Вечера» (которую Карамзин переименовал в «Приятный вечер») имеется более семидесяти мелких и крупных расхождений; в восьмой части – их около ста. Стремясь к «приятности» и «легкости» изложения, Карамзин при доработке перевода устранял архаизмы и галлицизмы; иногда в ущерб точности оригиналу отбрасывал часть фразы, если она утяжеляла слог:

2 Переводы цитируются по «Московскому журналу», 1792 г. с указанием части и страницы в скобках.

3 Новые Мармонтелевы повести, изданные Карамзиным. Перевод с французского. М., 1794. Ч. 1. – 341; 1798. Ч. 2. – 378 с. Часть и страницы указываются в тексте.

В более поздней редакции значительно сокращено и употребление служебных слов, в том числе личных и указательных местоимений, а иногда дополнительных прилагательных:

Аналогичным образом Карамзина редактировал и собственные сочинения. Еще В. В. Сиповский, сопоставив разные редакции «Писем русского путешественника», сделал вывод о том, что он «старательно ищет для своей мысли выражения более подходящего, и в то же время более сжатого»[303].

В. В. Виноградов выявил в поздних редакциях «Бедной Лизы» устранение местоимений и служебных слов, исключение целых фраз с целью «экспрессивного сгущения повествовательного стиля»[304].

Таким образом, работа над переводами была дл Карамзина своеобразной школой выработки слога. Как и в своих собственных сочинениях, в переводах от редакции к редакции он стремился к простоте и большей повествовательной четкости:

Карамзин настойчиво сокращал «общие места», опускал иногда целые предложения, если содержание их отвлекало от главного – психологического состояния героев. Создавая свой собственный вариант «Новых Мармонтелевых повестей», он отказался точно и последовательно воспроизводить все входящие в оригинальный цикл произведения. Выбрав восемь из пятнадцати историй, он выстроил их согласно собственным предпочтениям. Как уже говорилось, Карамзин отказался от историй на античные и пасторальные мотивы, а сюжеты, посвященные проблемам взаимоотношений между влюбленными или супругами, получили у него универсальное общечеловеческое звучание, выходящее за пределы жизни современного французского общества.

Начал свой цикл Карамзин с «Деревенских завтраков» («Les Déjeunés du village») – повести, в которой от лица уже немолодой женщины рассказывалась история ее первой и единственной любви. Несмотря на то, что в произведении было намешано немало приключений, случайностей и препятствий, которые влюбленные успешно преодолевали, оно отличалось достаточно тонким психологизмом. Взаимная любовь начиналась здесь с обмена взорами из окна: одна из частей повести так и называлась «Окно» («La fenêtre»), а развилась и окрепла благодаря «немому» языку жестов. Фактически Мармонтель, а вслед за ним и Карамзин продемонстрировали здесь те приемы психологического повествования, которые позже будет использовать Стендаль в «Пармской обители» или Пушкин в «Пиковой даме».

Следующая