Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

занялся ее образованием, научил ее читать, передав все, что знал и умел сам. Это явилось решающим фактором ее развития и слелало ее способной поведать всему племени и суду историю своих страданий.

Зюльма чувствовала усиление своей страсти и страшилась этого. Она объяснилась с юношей, уединившись с ним в отдаленном лесу и обращаясь к небу как единственному свидетелю. Она просила Фернанда оставить ее, если он не вполне уверен в своем чувстве и если она не стала ему «необходимой для его счастья». Зюльма выразила свои сомнения в достаточно сложной речи, построенной с ипользованием метафорических выражений, которые Карамзин скрупулезно воссоздал в своем переводе:

«Я люблю тебя, но страсть недавно царствует в душе моей – она не обновила еще бытия моего – еще не все тропинки являют мне следы твои – еще не каждый день бывает для меня вечным памятником какого-нибудь слова, или взора твоего. В жизни, в пространстве мира, в моих мыслях, я могу еще укрыться от Фернанда, привычка и страсть, сии две противные силы, еще не соединились в Мелинином сердце для его порабощения. Но естьли заставишь сказать самой себе: Фернанд вечно мой!… тогда все кончится, и ты должен будешь отвечать за жизнь мою» (102).

В этом случае Карамзин очень точно перевел французский текст, заменив только местоимение «vous» («вы») при обращении Зюльмы к Фернанду на более естественное для русского читателя «ты». Поскольку Фернанд уверял ее в своей вечной любви, девушка потребовавала от него еше одной клятвы, которая в русском переводе приняла следующее выражение:

«Но как сердце не зависит от нашей воли, я требую только одной клятвы, которую ты всегда сохранить можешь: когда почувствуешь, что душа твоя готова отстать от моей души, умертви меня, умертви прежде, нежели я узнаю свое несчастие!… Ты бледнеешь от ужаса; ты боишься не того, чего бояться должно» (102–103).

Этот фрагмент во французском оригинале выглядит более спокойным, в нем нет, например, редупликации глагола «умертвить», в целом менее ярко визуализируется состояние Фернанда, возможно, предчувствующего свое предательство. В оригинале заключительная фраза выглядит так:

«<…> vous frémissez à ce mot; vous ne placez pas bien votre terreur» («<…> вы дрожите при этом слове; вы плохо скрываете свой страх», 28).

Карамзин очень точно переводит следующую реплику, в которой девушка объясняет, чего она лишилась, доверившись Фернанду: «Он успокоил меня нежными уверениями; любовь вдохнула их в его сердце, любовь изъяснила их для моего сердца; родители, друзья, отечество – все исчезло в глазах моих – и сей мир, который называют действием единой мысли, сделался для меня образом единого всесильного чувства» (103).

Далее Зюльма перечисляет все жертвы и даже, можно сказать, подвиги, которые она совршила ради своего возлюбленного. Так, она спасла тонущую мать Фернанда, едва не погибнув сама. Потом она последовала за ним в изгнание, куда соплеменники несправедливо сослали его на целый год. Ей пришлось терпеть голод, физические страдания и лишения: «<…> источник, пальмовое дерево, были для нас редким благополучием» (107).

Героиня полностью слилась со своим возлюбленным: «Душа моя переселилась в его душу» (109). Это точный перевод с французского: «Mon âme avait passé dans la sienne» (33). Наконец, кульминацией в развитии страсти стало известие о гибели Фернанда в сражении. Девушка нашла его среди мертвых окровавленных тел раненым и высосала яд из его раны, тем самым спасла его от смерти, но сама долго находилась в критическом состоянии.

Однажды Фернанд попросил у Зюльмы разрешения отлучиться на несколько дней. Не имея никаких подозрений, она согласилась на разлуку, которую тяжело переживала. Следующий фрагмент довольно точно воспроизводит французский оригинал, передавая внезапность крушения всех грез и заблуждений девушки. Не успев подумать, в ужасе от открывшейся перед ней неожиданной измены, предательства своего возлюбленного, она поступает импульсивно, как только может поступить южноамериканская дикарка с берегов реки Ориноки:

«В один день – день, подобный всем другим, освещенный обыкновенными солнечными лучами – я ходила одна, слабая, томная; ходила по тем местам, которые воспоминали мне прошедшее блаженство; вошла в густоту леса, и увидела Фернанда… в объятиях юной Мирзы!… Тут глаза мои помрачились. И теперь еще сия ужасная картина живо представляется моему воображению и устрашает меня более предстоящей казни. Я не имела времени думать – схватила лук свой, пустила смертоносную стрелу, и Фернанд упал» (114–115).

Любимые знаки препинания, которыми пользуется при переводе Карамзин (тире, многоточие, восклицательный знак), добавляют сцене экспрессивности и динамизма. Тире, прежде всего, означает всевозможные пропуски – пропуск связки в сказуемом, пропуски членов предложения в неполных и эллиптических предложениях, оно как бы компенсирует эти пропущенные слова, «сохраняет» им принадлежащее место. В целом это знак динамизирует повествование, придает ему резкость, быстроту смены событий. Оно заменяет последовательное описание происходящего и способствует передаче эмоционального состояня. Тире можно назвать и знаком «неожиданности» – смысловой, интонационной, композиционной[300]. Момент, когда девушка видит Фернанда в объятиях другой, у него выделен двумя многоточиями и восклицательным знаком. Ж. де Сталь в этом случае предлагает почти бесстрастную констатацию увиденного:

«<…> je m’avançais dans le fond de la forêt, lorsque j’apperçus Fernand aux pieds de la jeune Mirza: c’est la dernière fois que mes yeux ont vu <…>» («<…> я продвигалась в чащу леса, когда вдруг увидела Фернанда у ног юной Мирзы: в этот момент мои глаза видели в последний раз <…>», 38).

При этом Карамзин добавил и отсутствующий в оригинале эпитет «томная»; у Ж. де Сталь «seule, faible, égarée» («одинокая, слабая, блуждающая»).

В финале Зюльма-Мелина объясняет, что защищать свою правоту в суде ее побудили родственники, которые, согласно местным законам, должны быть казнены, если ее вина будет доказана. Она красноречиво говорит о том, что любовь выше людских законов, «она истина, пламя, небесная стихия, первая илея нравственного мира» (116). Размышление о предстоящей смерти по-разному выражены у Карамзина и Ж. де Сталь:

У Карамзина признания девушки кажутся более эмоциональными, искренними и импульствными. Она так растрогала всех присутствующих, что толпа потребовала ее оправдания. Но когда героиня была призана невиновной, а ее семья спасена, она покарала себя сама: «Тут Мелина быстрым, сильным движением руки своей вонзила себе в сердце железную стрелу, висевшую на ее поясе» (41). Последними ее словами было признание в вечной любви к Фернанду: «Ах, естьли бы я могла жить без Фернанла, то непостоянство его было бы извинительно» (41).

Такова новелла Ж. де Сталь, которая в Предисловии к ней заявляла, что хотела, изображая любовь, «предложить картину