Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

частной истории» Бюффона, сложного естественнонаучного труда, взялись ученые, академики И. Лепехин и С. Румовский, понимающие терминологию знаменитого французского естествоиспытателя. И немаловажно, что они работали вдвоем, по-видимому, обсуждая и корректируя свою работу. Карамзин вплотную подошел к размышлению о выработке русской научной терминологии как одной из переводческих проблем. Позднее, в период издания «Вестника Европы», журнала литературно-политического, он сам будет вырабатывать политическую терминологию. Эти поиски и результаты были настолько необычными и плодотворными, что вызвали как восхищение, так и осуждение современников.

Таким образом, жанровая специфика выбранного для перевода произведения диктовала для Карамзина выбор того или иного переводческого принципа.

Необходимым качеством переводчика во всех случаях Карамзин считал языковой чутье, способность свободно пользоваться богатствами родного языка, чтобы, не впадая в буквализм, сохранить верность оригиналу. Выступая за повышение культуры языка перевода, он выдвигал требования, которые в условиях неразвитости русского литературного языка уместно было предъявлять ко всякому произведению, а не только переводному. Достоинствами художественных переводов, помимо смысловой точности, он неизменно признавал «чистоту», «гладкость» и «приятность». Первые два термина означали в употреблении Карамзина-критика стилистическое единообразие и выражались, в первую очередь, в искоренении галлицизмов, славянизмов и канцеляризмов. Так, при анализе уже упоминавшегося перевода «Ариосто» Карамзин писал: «Слог нашего переводчика можно назвать изрядным; он не надут славянщизною и довольно чист». Вместе с тем выражения «вследствие чего», «дабы», по его мнению, звучат «по-приказному» и «очень противны в устах такой женщины, которая по описанию Ариостову была прекраснее Венеры»[255].

Категория «приятности», имевшая для него глубокий эстетический и этический смысл и прямо соотносившаяся с понятием «чувствительности», объединяла в его поэтике явления синтаксического, лексического и ритмического порядка[256].

Проблемы стиля не рассматривались Карамзиным изолированно, в отрыве от более общих эстетических целей. Критикуя какое-либо выражение, он всегда имел в виду его соответствие определенной ситуации или характеру конкретного героя. Он стремился к экспрессивной правде речевых характеристик, реализуя в теории и критике перевода свой опыт переводчика психологической драмы («Эмилии Галотти») или светской повести (нравоучительные сказки Мармонтеля).

Вместе с тем требования к стилю зависили от жанра: можно вычленить драматический перевод, ориентированный на устную речь; перевод, рассчитанный на чтение (философская статья, рецензия), в котором Карамзин допускал «книжные» выражения; наконец, перевод художественных текстов, при передаче которых он приближался к задаче воспроизведения индивидуальных особенностей автора. И все эти начинания были новым словом в отечественной культуре, способствуя, в свою очередь, развитию всех видов деятельности, которыми занимался Карамзин.

Часть III. Переводы в кризисные годы (1793–1798)

Глубокий духовный кризис Карамзина, вызванный событиями французской революции, проявился в усилении субъективистских тенденций в его творчестве в период после закрытия «Московского журнала»[257].

В это время возникает ощутимое противоречие между теоретическими декларациями писателя, представляющими проникнутую гуманистическими идеалами систему («Что нужно автору?», «Нечто о науках и искусствах?», 1794) и его мироощущением художника, далеким от гармонии. Достаточно вспомнить произведения Карамзина 1793–1798 гг.: «Остров Борнгольм», «Сиерра-Морена», «Мелодор к Филалету», «Филалет к Мелодору».

Переводы в это время стали своего рода прибежищем Карамзина, особенно в период наиболее острого разочарования в культурно-исторических событиях 1793 г., которые погружали его в тяжелую депрессию и мешали творческой деятельности. В этот самый критический год Карамзин не мог заниматься даже переводческой деятельностью. Переломным моментом стал период 1794–1795 гг., когда он подготавливал отдел «Смесь» для «Московских ведомостей» (1795), начал работу над циклом «Новых Мармонтелевых повестей», перевел одну новеллу Ж. де Сталь. Переводы привлекали Карамзина в широком жанровом спектре – от анекдота, занимательной истории, до новеллы, повести, до целого цикла повестей.

Глава 1. Переводы для развлечения или просвещения? «Смесь» в «Московских Ведомостях» (1795)

В выборе переводов для «Московских ведомостей» Карамзин руководствовался в основном теми же принципами, что и в «Московском журнале». Однако специфика рубрики «Смесь» в газете предопределяла особый лаконизм и занимательность публикуемого. В этой связи здесь особое распространение приобретает литературный жанр фрагмента или отрывка. Острый анекдот, тонкое замечание, неожиданное определение, глубокое психологическое наблюдение привлекают внимание Карамзина – переводчика и журналиста. Он собирал всевозможные анекдоты, поговорки, остроумные изречения из известных книг и европейской периодики. Одновременно он и сам культивировал манеру изящного, остроумного и афористического изложения мыслей («О времени», № 89; «О богатстве языка», 90)[258]. Таким образом, как и в предыдущих своих изданиях, Карамзин чередовал оригинальные сочинения с переводными публикациями, которые постоянно сопровождал указанием источника.

Если попробовать классифицировать все публикации Карамзина в «Московских ведомостях» по жанровым признакам, то можно выделить афоризм, анекдот, репрезентативную историю, портрет. Основными темами при этом, как и прежде, являются дружба, любовь, меланхолия как состояние души человека. Несмотря на общую пессимистическую настроенность, в его переводах утверждалась верность незыблемым идеалам[259].

По-прежнему, он прославлял культ дружбы. Этой важной нравственной ценности посвящено несколько историй, одна из которых заканчивается своего рода гимном этому чувству: «… кто дерзнет назвать тебя неблагоразумием? Низкие души! Будьте вечно идолами для самих себя; не жертвуйте ничем для дружбы и не знайте никогда, что есть дружба!»[260]

Интерес представляет статья под названием «Чувство» с отсылкой к Ж. Ж. Руссо. Ее источник – не конкретное сочинение великого философа, а статья из сборника «Les pensées de J. J. Rousseau, citoyen de Genève» (T. I, Paris, chez Pankoucke, 1773), т. е. «Мысли Ж. Ж. Руссо, гражданина Женевы»). Это компилятивный сборник разрозненных размышлений и высказываний; в целостном виде статьи «Sentiment» в наследии Руссо нет. Тем не менее, Карамзин счел возможным поместить ее перевод. И уже ее начало в русской версии звучит несколько иначе. Ср.:

Sentiment

«Tout devient sentiment dans un cœur sensible. L’Univers entier ne lui offre que des sujets d’attendrissement et de gratitude». («Все делается чувством в чувствительном сердце. Вся вселенная предлагает ему только темы для умиления и благодарности»)[261].

Чувство

«Все делается чувством в сердце нежного человека, все в мире трогает его душу; все приводит ее в умиление»[262].

Далее Карамзин почти точно воспроизводит французский текст: «О чувство, чувство, сладкая жизнь души! Какое железное сердце не трогалось тобою? Какой несчастный не проливал слез твоих?»[263]

Имея самое высокое представление о любви и видя в ней проявление глубокой духовной общности между мужчиной и женщиной, Карамзин даже вступил в полемику с Ларошфуко, афоризм которого точно перевел: «Постоянство в любви есть <…> всегдашнее непостоянство; то есть сердце наше попеременно любит в одном человеке разные свойства: ныне то, завтра другое и так далее». Карамзину мысль эта показалась