Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

шутки и остроты английского романиста нудачными, он счел нужным заменить их своими собственными[328]. Подобного своеволия Карамзин никогда не допускал, оно не имело ничего общего с его представлениями о переводе.

Глава 2. Европейская античность: древнегреческие и древнеримские авторы

В «Пантеоне» в нарочито «разбросанном» виде присутствовали отрывки из сочинений древнеримских ораторов, философов и историков. Знакомя русских читателей с произведениями Плутарха, Цицерона, Саллюстия, Тацита и Лукана, Карамзин безусловно преследовал просветительские цели, которые органично сочетались с его собственным интересом к истории и искусству Древней Греции и Древнего Рима.

Революция во Франции, приведшая к якобинской диктатуре, а затем к контрреволюционному перевороту, побудила Карамзина искать аналогию в истории человечества. В отрывке из «Писем русского путешественника», опубликованном в 1794 г. в «Аглае» (Париж, апреля … 1790), он советовал республиканцам почаще обращаться к древней истории, где, по его мнению, содержатся предостережения против всякой революции. Он писал: «Но читал ли маркиз историю Греции и Рима? Помнит ли цикуту и скалу Тарпейскую? Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция отверстый гроб для добродетели и – самого злодейства <…> Новые республиканцы с порочными сердцами! Разверните Плутарха, и вы услышите от древнего, величайшего, добродетельного Республиканца, Катона, что безначалие хуже всякой власти!» (226, 228).

Вместе с тем повышенное внимание к истории античности было обусловлено и дальнейшими творческими целями Карамзина. По-видимому, внутренне размышляя над замыслом «Истории государства Российского», он искал образцы исторического повествования. Он сам обмолвился о связи этих переводов с будущей «Историей». В «Заключении» к восьмой части «Московского журнала», останавливаясь на своих близких и дальних целях, он писал: «В тишине уединения я стану разбирать архивы древних литератур, которые (в чем признаюсь охотно) не так мне известны, как новые: буду учиться – буду пользоваться сокровищами древности, чтобы после приняться за такой труд, который мог бы остаться памятником души и сердца моего»[329].

При переводе Карамзин, по-видимому, пользовался готовой антологией (немецкой или французской?). Он начал с Марка Туллия Цицерона (106 до н. э.– 43 до н. э.). Первая книжка «Пантеона» открывалась статьей «Цицерон о Боге», а в примечании пояснялось, что это «мысли, выбранные по большей части из его книги о Натуре Богов». Цицерона Карамзин называл «ученейшим римлянином своего времени»[330]. Несмотря на то, что для него было безусловно значение Цицерона – оратора и стилиста (по его мнению, «никто из древних так хорошо, так красноречиво, так убедительно не доказывает бытия творческого»[331]), трактат «О природе богов» («De natura deorum») не сохранил в русской интерпретации формы диалога. Начинался отрывок с вопроса:

«Можно ли взирать на небо и землю, можно ли видеть все сущее, все происходящее в мире, и не верить, что есть вышний Правитель, есть Божественный Разум?

Человек, который в том сомневается, может усумниться и в сиянии солнца: одно очевиднее ли другого? Сия вера, без сердечного убеждения, не была бы столь тверда и неизменна; не укрепилась бы новыми силами от своей древности; не могла бы противиться быстрому течению лет и дойти до нас в целости через всю необозримость веков» (I, 1–2).

Судя по всему, цель Карамзина состояла в утверждении необходимости существования идеи Бога, независимо от вероисповедания и конфессии. По-видимому, ему близка вера Цицерона в то, что «народы зреют умом», как и, его мысль о том, что «истинное богослужение более и более отделяется от суеверия» (I, 3). Цицерон доказывал существование Бога самой целесообразностью и гармонией мироустройства и человеческого существования: «Видя искусственные машины, сферу, часы, полагаем, что разум произвел их: как же не чувствовать, что мир правится Премудростию божественною? Здесь не нужны хитрые, тонкие доказательства; надобно только взглянуть, надобно только видеть чудесный порядок и красоту вещей; видеть перемену дня и ночи, перемену четырех годовых времен, нужных для сеяния плодов, для благосостояния животных; видеть сияние неба – солнце, средоточие всех небесных движений – луну <…>» (I, 6–7).

При этом Карамзин-переводчик иногда выражает свои дополнения и размышления в примечаниях к тексту Цицерона. Так, он полемизирует с его утверждением, что человечество живет в двух обитаемых частях света, северной, где располагается Древний Рим, и южной, «неизвестной, называемой по-гречески Антихоною» (I, 8). Карамзин поясняет: «Ныне известно, что и между Тропиками и между ледяными поясами живут люди» (I, 8).

Цицерон не соглашался с материалистической концепцией происхождения мира, а Карамзин своими разъяснениями делал его мысли более понятными русскому читателю. Так, замечание о некоем философе, «который создание сего великолепного мира приписывал нестройному и случайному движению каких-то нераздельных твердых частиц», Карамзин сделал более определенным, назвав имя Эпикура (I, 10). «Как могут доказать наши ложные мудрецы, что маленькие тела, которые не имеют ни цвета, ни свойства, ни чувства, и которые случайно носятся в пространстве, составили мир, или, по словам их, беспрестанно творят новые? (I, 11) Именно поэтому и следует «воображать себе Бога чистым Духом, бесплотным, совершенным, всеведущим, всемогущим, безначальным источником жизни и движения» (I, 14).

Завершается эта первая статья словами, которые во многом выражали концепцию самого Карамзина: «Без внутреннего, сердечного благочестия нет ни святости, ни религии; а где истребится истинная Религия, там истребится и честность, и гражданское общество, и первая из всех добродетелей: справедливость» (I, 17).

Довольно удачно представлен в «Пантеоне» Гай Саллюстий Крисп (Sallustius, 86 – ок. 35 до н.э.), римский историк и современник Цицерона. Карамзина привлекла одна из лучших страниц его книги «Заговор Катилины» («De Catilinae conjuratione», 40-е гг. до н.э.), в которой давалась параллельная характеристика самых замечательных, с точки зрения автора, деятелей того времени[332].

Начинался отрывок с размышления о падении нравственности в современном мире: «Роскошь и праздность развратили наши нравы. Прежде добродетель начальников служила опорою Республике: теперь величие Республики служит опорою слабым начальникам. Прежде Рим рождал Героев: теперь подобен земле истощенной, не производит ничего великого» (III, 237). Саллюстий обращается к примеру «двух мужей, равно великих, но с разными склонностями», которых он видел в своей молодости (III, 237–238). Юлий Цезарь и Катон Младший были «мужами, наделенными великой доблестью, но различными по характеру». Рельефное и яркое их сравнение было построено так, что каждому из антагонистов приписывались те достоинства, которых не хватало другому:

«Цесарь отличался щедростью, великолепием: Катон непорочностию жизни своей. Цесаря любили за кротость и милосердие, Катона почитали за строгость. Цесарь делал добро, услуживал, снисходил: Катона ничто умолить не могло. Бедные, несчастные прибегали к Цесарю: злые страшились Катона. Один был во всех случаях благосклонным, другой непреклонным»