Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

из античных авторов можно назвать «примерами слога» по аналогии с хрестоматиями, получившими распространение в Западной Европе». Подобную французскую хрестоматию задумал перевести и молодой В. А. Жуковский[341]. Все «античные» фрагменты представляли собой речь оратора или исторического лица; они способствовали обсуждению понятия стиля. Карамзин – реформатор русского литературного языка – вплотную подошел к осмыслению проблемы стиля как словесно-речевой образности произведения и как эстетической целостности содержательной формы.

Глава 3. Средневековый и современный Восток в произведениях, «мыслях» и путешествиях (Саади, арабские оды, афоризмы мудрецов)

Как и в «Московском журнале», в «Пантеоне» Карамзин уделил большое внимание Востоку. При этом истинно «восточные» произведения сочетались с произведениями эпохи Просвещения на восточные мотивы. Постоянное присутствие восточного дискурса в культурном космосе переводов Карамзина свидетельствует о его стремлении вписать восточную составляющую в сокровищницу мировой культуры. В «Московском журнале» это были переводы из «Сакунталы» Калидасы и «Суратской кофейни» Бернардена де Сен-Пьера.

В «Пантеоне» в рассредоточенном виде находится своего рода персидский микротекст. Прежде всего Карамзин обратился к поэме «Бустан» персидского поэта Саади (1203–1291). Подобный выбор был вполне закономерным, поскольку этот поэт славился во всем мусульманском Востоке своим умением «развлекать, наставляя, и наставлять, развлекая» как властителей, так и подданных[342]. Карамзин поместил два фрагмента из его книги: «Последние слова Козроэса Парвиса, сказанные им сыну своему (Перевод из персидской книги Бостана, сочиненной поэтом Сади)», «Мысли об уединении. Переведены из той же Саадиевой книги». Об этих переводах писали специалисты, занимающиеся изучением исламского текста в русской литературе, но по странному недоразумению, считали, что «переводчики неизвестны»[343].

Отрывки из Бустана переведены прозой, вновь через перевод-посредник (по-видимому, французский), поэтому вряд ли можно говорить о стиле, или, употребляя выражение самого Карамзина, «слоге». Важнее те мысли, которые он почерпнул из книги Саади. Первый отрывок представляет собой назидание отца сыну, который должен стать «государем». Начинаются эти предсмертные заповеди с преамбулы: «знай, что счастие твое должно состоять единственно в счастии твоих подданных» (I, 44). Далее следовали конкретные советы, как обеспечить благоденствие своего народа. «Первая добродетель для Монарха есть справедливость; только ею можешь приобрести общую доверенность» (I, 42). Царь не должен быть страшен для народа, поскольку с помощью подавления можно завоевать только рабов, «но рабы не подданные» (I, 43). Монарх есть «образ Божества на земле», поэтому он не отличает своей пользы от «пользы народной» (1, 44). «Верь,– проповедовал он, – что сребролюбие обманывается в своем расчете: ты не будешь в изобилии, когда подданные твои в недостатке. Только для их благополучия имеешь право требовать части богатства» (I, 44).

Мудрый Козроэс-Парвис предостерегал престолонаследника от двух родов людей, которых он считал опасными для государя и его подданных: злых и лицемерных. «Наказание злых есть, конечно, горестная должность Государей», утешать себя им нужно благими делами: «… будь покровителем наук, торговли, а особливо земледелия» (I, 45–46).

«Мысли об уединении, переведенные из той же Садиевой книги», диалектически представляют одно из любимых в сентименталистской парадигме состояний. Уединение, оказывается, «имеет свои неприятности», а именно вызывает скуку. Чтобы ей противостоять автор предлагает сравнить свои чувства наедине с самим собой и «в свете»: «Сколько зла делают там самолюбие, тщеславие, корыстолюбие! Люди говорят о мире, но вечно сражаются; не любят пороков и не терпят добродетели; не прощают тому, кто лучше их, и ненавидят достоинство <…> всякий успех кажется им противным их успеху» (1, 47–48).

Этот сюжет был важен для самого Карамзина. Позднее, в 1802 г. в «Вестнике Европе» появится, по-видимому, его собственное сочинение на эту тему «Мысли об уединении» (несмотря на подпись инициалами П. Ф., оно включается во все сборники избранных сочинений Н. М. Карамзина). Текст представляет собой квинэссенцию размышлений об этом состоянии с отсылкой к авторитетам французского Просвещения. Уединение подается в нем как состояние диалектически сложное. Оно привлекательно для «чувствительных» душ:

«Некоторые слова имеют особенную красоту для чувствительного сердца, представляя ему идеи меланхолические и нежные. Имя уединения принадлежит к сим магическим словам. Назовите его – и чувствительный воображает любезную пустыню, густые сени дерев, томное журчание светлого ручья, на берегу которого сидит глубокая задумчивость с своими горестными и сладкими воспоминаниями!»[344]

Но этот зачин pro уединение почти сразу же опровергается (или подвергается сомнению) следующим пассажем contra: «Быть счастливым или довольным в совершенном уединении можно только с неистощимым богатством внутренних наслаждений и в отсутствии всех потребностей, которых удовлетворение вне нас; а человек от первой до последней минуты бытия есть существо зависимое. Сердце его образовано чувствовать с другими и наслаждаться их наслаждением. Отделяясь от света, оно иссыхает, подобно растению, лишенному животворных влияний солнца»[345].

Автор приходит к мысли, что и природа не «лечит», «ее картины и феномены без отношений к миру нравственному не имеют никакой живой прелести»: «Можем ли пленяться торжественным восходом солнца или кратким светилом ночи, или песнию соловья, когда солнце не освещает для нас ничего милого; когда мы не питаем в себе нежности под нежным влиянием луны; когда в песнях Филомелы не слышим голоса любви?»[346]

Весь текст антиномичен по своей природе, и после утверждения тезиса о том, что «человек не создан для всегдашнего уединения и не может переделать себя», следует суждение о благости краткосрочного уединения: «Но временное уединение бывает сладостно и даже необходимо для умов деятельных, образованных для глубокомысленных созерцаний». Приводится в пример Ж. Ж. Руссо, «который оставил город, чтобы в густых тенях парка размышлять об изменениях человека в гражданской жизни, и слог его в сем творении имеет свежесть природы»[347].

«Временное уединение есть также необходимость для чувствительности». При этом перечисляются ситуации, когда для человека благотворно временное бегство от других людей: это и общение с природой, и необходимость побыть наедине с собой ради любовных грез и саморефлексии. Но далее следует апелляция к Руссо и Дидро:

«Дидерот, всегда пылкий, но не всегда основательный, сказал, что один злой человек любит удаляться от людей, – сказал для того, что хотел оскорбить Жан-Жака. Нет, уединение есть худой товарищ для нечистой совести, и злые мысли никогда не произведут той сладостной задумчивости, которая есть прелесть уединения. Чтобы приятно беседовать с собою, надобно быть добрым; надобно иметь любезную ясность души, которая несовместна с ядовитою злобою»[348].

Завершаются «Мысли об уединении» своеобразным призывом: «Всем рожденным с некоторою живостию воображения, всем Эпикурейцам чувствительности, советую иногда вдруг из шумного многолюдства переходить в глубокую тишину уединения, которое производит тогда неизъяснимое в нас действие»[349].