Многоточия - Наталья Способина

сказал Волков, не обращая внимания на ее тон. — Можно?

Юла оглянулась на комнату, потом бросила взгляд на бабулю, маячившую за плечом Димки, и сказала:

— Пойдем в гостиную.

Он посторонился, давая ей выйти, и Юла вновь почувствовала, какой же длинный коридор в бабушкиной квартире. Почувствовала каждым сантиметром кожи — от босых ступней до макушки, — потому что Волков смотрел ей вслед.

Бабушка, поняв, что никто никого не убивает, ушла на кухню. Юла же плюхнулась на диван в гостиной и, закинув ногу на ногу, сказала:

— Падай.

Волков сел в кресло в углу комнаты. А ведь она так надеялась, что он сядет рядом и можно будет смотреть мимо. Но он никогда не оправдывал ее надежд. И теперь маячил своей сине-черной футболкой в поле зрения.

— Хочешь кофе, чаю? Выпить не предлагаю: боюсь, бабуля не одобрит.

Волков вновь не отреагировал ни на тон, ни на несмешную шутку. Просто сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на нее так, что она остро чувствовала и проклятый шрам, и слишком открытую майку, и ярко накрашенные глаза — все, что выставила напоказ.

— Как дела? — спросила Юла, когда терпеть его взгляд стало просто невыносимо.

— Лучше всех, — разлепил губы Волков.

— А по лицу и не скажешь, — рассмеялась она. — Чё там Рома вчера? Не убил тебя?

— Зачем ты это сделала? — спросил Димка.

— Что конкретно? Я столько всего делаю, что прямо не знаю, за что начать оправдываться.

— На фига ты его поцеловала?

— Боже, Волков, ты все-таки ревнуешь? — Юла склонилась вперед и заговорщицки понизила голос: — Ты поэтому так не хотел отдавать его Рябининой?

— Ты уехала, Юль. Он тебе ничего не должен.

— Это он тебя послал? — уточнила опешившая Юла, до конца не веря, что Волков действительно заступается за Крестовского.

— Никто меня не посылал.

— Да ладно? Рябинина, Мокрова, еще наверняка пара десятков девушек посылали.

— Позвони Машке и скажи, что ты ей соврала, — убийственно спокойно произнес Волков.

Юла потрясла головой, потому что знакомые по отдельности слова никак не складывались в осмысленное предложение.

— Ты накурился, что ли? — наконец спросила она.

— Не накурился, не напился, — спокойно перечислил Волков. — Полностью здоров: душевно и физически.

— Знаешь, у доктора, который тебе это сказал, лицензию стоило бы забрать.

Волков опять не поддержал шутку, и от этого Юла уже начала злиться всерьез. Она не хотела говорить с ним вот так. Она привыкла к тому, что он, пусть и держался чуть в стороне, оказывался рядом, стоило только позвать. Да, не так, как она бы того хотела. Но он ведь вписывался во всякий треш за компанию с ней. Взять хотя бы того фотографа.

Волков привстал с кресла, вытащил из кармана телефон и, разблокировав экран, протянул ей.

— Просто позвони и скажи, что ты соврала. Что никакого поцелуя не было.

— С фига ли? Он же был. — Юла демонстративно сложила руки на груди.

— Ну один раз соврешь во благо. Для разнообразия.

— Да пошел ты.

Она резко встала, Волков остался сидеть.

— Когда дама встает, мужчина тоже должен встать. Этикет. Знаешь такое слово?

— Ну так речь о даме.

— Так, пошел вон отсюда.

Волков рывком поднялся и неожиданно шагнул к ней. Юла чуть было не отшатнулась, но вовремя вспомнила, что, каким бы придурком он ни был, ничего плохого она от него не видела.

— Уйду сразу, как только объяснишь все Машке. Не хочешь врать, что поцелуя не было, просто признайся, что Крестовский ни при чем.

— Господи, Волков, тебе-то какая разница?

— У меня утро добрых дел.

— Утро?

— День, вечер. Без разницы.

Говоря все это, Волков смотрел прямо ей в глаза, и ее снова отбросило в ту злосчастную фотостудию.

— Я на вечеринку иду. Пойдешь со мной? — сказала Юла, хотя сама не поняла, как это вышло.

Волков должен был оказаться. Особенно учитывая то, в каком настроении он пребывал. Но он почему-то сказал:

— Ок.

— Ок, — эхом откликнулась Юла.

— Так пойдешь? — Волков указал взглядом на ее босые ноги.

— Ну если только ты понесешь меня на руках, — ответила Юла, кажется собираясь ходить по краю и надеясь, что он подстрахует.

— Если вечеринка у Приваловой, то до нее я точно не донесу.

— Это намек на то, что я толстая?

— Это констатация факта: я не Супермен.

Юла улыбнулась, и губ Волкова наконец тоже коснулось подобие улыбки.

— Тогда жди, — велела она и отправилась к себе.

В комнате она прислонилась к закрытой двери и на миг зажмурилась. У Волкова не было ни одной причины появляться здесь. Позаботиться о Рябининой и Крестовском он мог, позвонив по телефону. Но он стоял в ее гостиной, и, наверное, это что-то значило.

— Не придумывай! — сказала Юла самой себе. — Тебе все равно не светит.

Подойдя к зеркалу, она посмотрела на свой шрам. Вообще-то он был очень удобной вещью. Его наличием можно было оправдать отсутствие интереса Волкова. Кому не противно будет целоваться с такой дефективной? Только сострадательному Крестовскому. В памяти некстати всплыло, что с Волковым она тоже целовалась. Правда, как ни старалась, совершенно не могла вспомнить свои ощущения в тот момент. Поэтому логично было бы повторить. Но она не могла не признаться себе в том, что поцеловать Ромку ей было в разы проще, чем даже допустить мысль о новом поцелуе с Димкой. Потому что это же Волков — чертово наваждение, которое длится уже два года.

Когда Юла, надев в меру вызывающее платье и вытащив из коробки туфли на убойных каблуках, вышла из своей комнаты, оказалось, что Волков переместился на кухню.

На цыпочках прокравшись по коридору, она остановилась у дверей и прислушалась.

— А можно еще вареной сгущенкой. У нас мама так делала.

Если бы ей кто-то сказал, что Волков будет сидеть на ее кухне и делиться с бабулей вариациями глазировки выпечки, она бы однозначно не поверила.

— А я вот как-то с вареной сгущенкой не подружилась, — задумчиво сказала бабушка.

— Вы просто, наверное, настоящую не пробовали. Мы с мамой сами варили. В воде, в ковшике. А магазинная вообще не вкусная.

— Значит, нужно узнать у вашей мамы, как варить правильную сгущенку. Не могу остаться в неведении. — Бабушка замолчала, а потом очень тихо спросила: — Что?

— У мамы не спросишь. — Димкин голос звучал глухо. — Она… пропала без вести в авиакатастрофе. Вместе с отцом. А у домработницы такая сгущенка не получается. И печенье… вкусное, просто другое.

Димка замолчал, и на кухне воцарилась тишина, нарушаемая только каким-то странным скрежетом.

Юла смотрела прямо перед собой на выбитые на обоях цветы и пыталась уложить в голове услышанное. Нет, она знала, что