Свет всему свету - Иван Сотников

Срывающийся голос офицера глух и накален.

Противник захватил у него лишь самую вершину. Но с нее весь город виден, как в пригоршне. Установи немцы орудия и минометы — ни пройти, ни проехать. Ясно — выбивать немедленно. Только трудно придется, ой трудно. Ее не возьмешь сейчас и батальоном.

Такой штурм, салют Москвы — и такая беда! «Эх, Хмыров, Хмыров! Дорого обойдется тебе высота с часовней, очень дорого».

— Значит, бросили роту — и ко мне...

— Никак нет, там комбат остался, он сам послал меня...

Ясно, нужно докладывать комдиву. Как после салюта Москвы сказать ему, что ключевая высота у противника?

— Вы что, Жаров? — услышал он голос Забруцкого. — Что противника распустили: палит и палит.

Комдив отдыхает, и приходится докладывать его заместителю. Опять будет метать громы и молнии. Однако в прятки играть нечего, и время не терпит.

— Высота с часовней... — бухнул Андрей напрямки, — опять у противника, он и бьет оттуда. Будем сбивать.

— Вы что! — опешил Забруцкий. — С ума посходили! Как смели? Почему молчите? Почему бездействуете? Да вас под трибунал мало! Немедленно вернуть! Слышите, немедленно! Лично отвечаете.

— Будет исполнено, — тяжело вздохнул Жаров, опуская трубку.

Но Забруцкий, видно опомнившись, тут же позвонил сам и сердито потребовал объяснений. Жаров доложил.

— Виновники, виновники кто? — горячился Забруцкий.

— Взвод бился героически, погиб почти полностью. Считаю, командира роты судить не за что. Да, Хмыров. Нет, и отстранять не следует...

— Высоту взять! — подтвердил свой приказ Забруцкий.

Окончив разговор, Жаров обернулся к Хмырову. Тот стоял теперь весь красный и взмокший. Руки, лицо, вся вдруг сгорбившаяся фигура выражали смятение. Его одолевали горечь, обида, боль.

— Не трибунал страшен, товарищ подполковник. Об одном прошу — разрешите в бою искупить...

— Идите, Хмыров, я верю вам. Сейчас об одном думать будем — о высоте.

— За доверие спасибо, товарищ подполковник. Никогда не забуду, — голос его вдруг дрогнул и сорвался. Хмыров еще говорил что-то, губы его шевелились, а голоса не было, и по щекам одна за другой скатились две слезы.

Жаров порывисто шагнул к офицеру и взял его за плечи.

— Эх, командир, командир! — прижав его к груди, сказал он с сочувствием и вместе с тем с той твердостью, которая не обещает снисходительности. — Война — не детская игра. Тут все возможно. Не думайте, что успокаиваю. Я требую, безоговорочно требую, чтоб все обязанности исполнялись с удесятеренной энергией. Слышите, Хмыров!

Вернувшись к столу, Жаров снова взял уже подписанный наградной лист. «Представляется к ордену Красного Знамени», — прочитал он последнюю фразу. Нет, уже не представляется. К сожалению, нет! Но и в обиду его не давать, не то Забруцкий как коршун налетит... Как ни странно, именно сегодня Андрей впервые подумал о Хмырове с сочувствием и участием. Защитить командира больше некому.

В роту Хмырова Жаров отправился вместе с Березиным. Собрал оставшихся в живых бойцов взвода, поговорил с ними в окопчике, выдолбленном в каменном грунте каверзной высоты. Затем вызвал офицеров.

— Так как же? — взглянул он на Хмырова.

— Костьми ляжем, а возьмем. Я сам пойду первым...

— Я сам, я сам! — передразнил его Жаров, потеряв терпение.

— «Я сам!» может мальчишка болтать. А у командира свое место и свои обязанности, — добавил Березин.

Румянцев с упреком взглянул на Хмырова: опять сорвался.

Часа через два был разработан и план удара. Батальон Румянцева будет пробивать справа. Слева их ударит Думбадзе. Они возьмут высоту с часовней в большие клещи. И немцам тогда либо бежать, либо погибнуть.

Незадолго до начала действий прибыл Забруцкий. Вид у него, как у прокурора, только что изобличившего преступника. Виновность доказана, остается лишь определить меру наказания. Потирая руки, полковник вышагивал из угла в угол.

— Ну, а что с Хмыровым решили, разжаловать или как?

Андрея так и передернуло. Конечно, вина командира немалая, ответ ему держать придется. Нельзя же, однако, быть и столь несправедливым. Москва салютовала двадцатью залпами из ста двадцати четырех орудий, и не одно из них било за подвиг Хмырова. А тут — «разжаловать или как?». Ладно, будь что будет!

— Вот! — он взял со стола и протянул Забруцкому наградной лист.

— Что, что? — вытаращив глаза, даже привстал Забруцкий. — Орден Хмырову? Этому разгильдяю и трусу?

— Герою Шаторальяуйхей, товарищ полковник.

— Вы что, смеетесь или всерьез?

— Там все написано, — указал Жаров на лист, который заместитель командира дивизии с пренебрежением вертел в руках.

— Ну, это не пройдет так, — вдруг ощетинился он, хмуря брови. — Думаете, помянули вас в приказе, так теперь все можно. Не пройдет!

— Значит, вы против?

— Вот мой ответ, вот! — полковник разорвал наградной лист.

— Не представляя Хмырова к ордену, — тихо проговорил Жаров, — мы тем самым сурово его наказываем. Командир становится на ноги, и незачем его мордовать.

— Устав требует более крутых мер, — отрезал Забруцкий.

— И ценить все лучшее, что есть в подчиненном... — подхватил Жаров.

Голоса офицеров накалились, и они умолкли. Немного поостыв, Жаров заговорил, ни к кому не обращаясь и рассуждая как бы сам с собою:

— Разве нельзя помочь человеку в беде?..

Забруцкий даже побледнел. Что за фамильярность!

— Это не вас я спросил — себя, — закончил мысль Жаров. — А Хмыров в беде. Пожертвовать им не хитро. А кому это нужно?

— Не вы решаете! — опять вспылил полковник.

— Но я представляю... — Жаров взглянул вдруг на часы и, указывая на них пальцем, уже другим тоном проговорил: — Разрешите начинать?

Сигнал передали по телефону, и сразу же загремела артиллерия.

Забруцкий уехал недовольный и рассерженный.

Наступление развивалось успешно. Румянцев пробил брешь. Огрызаясь огнем, немцы спешно откатывались. Теперь бы бить их и бить, но в прорыв введены другие части. Жаров же получил приказ — вывести полк из боя.

Дивизия Виногорова направлялась на Будапешт.

Поздним вечером последний привал под Пештом: завтра опять в бой, все разрастающийся на подступах к венгерской столице.

Миклош Ференчик привел в корчму местного учителя без левой руки, которую тот потерял в девятнадцатом году в боях за советскую Венгрию, и группу крестьян. Они окружили Березина.

— Палача на палача променяли! — гневно сказал учитель, едва речь зашла о Салаши — преемнике Хорти.

— На собаке шерсть сменили! — по-своему оценил события старый мадьяр с толстой палкой в руках.

Крестьяне вначале робко, потом все смелее расспрашивали солдат и офицеров. Естественно, их изумляют самые обычные вещи из советской жизни, удивляет все, чем богат ее неведомый мир. Многие годы его заливали здесь помоями несусветной чепухи, проклинали со всех амвонов. А он, мир этот, светил загадочным светом, манил в неведомое. И вот наконец-то они знают правду, и она сильнее любых догадок. А тут еще и живой свидетель из их же среды — Миклош Ференчик, много видевший своими глазами. Ленина слушал, в Красной Армии воевал, бил белых. Сейчас он добровольно сопровождал полк и служил за переводчика.

— Нет, никому не убить правды, — сказал старый мадьяр. — Тыщу лет ее извести хотят, а жив народ — жива и правда. А сколько о ней песен и сказок сложено, про правду!

— А ты расскажи, дядя Миклош, — попросил Глеб.

— Как рассказать про все? — развел руками старик. — И ночи не хватит.

— Зачем про все, хоть что-нибудь расскажи, — зашумели бойцы.

Слов у него мало, и порой не все понятно, но смысл ясен. Древняя легенда всех растревожила. Глеб ближе подсел к Ференчику. Оля не сводила с него заблестевших глаз. Зубец расстегнул ворот гимнастерки, а Матвей Козарь до боли стиснул пальцы. Даже Павло Орлай, еще не примирившийся ни с чем мадьярским, и тот с такой силой ощутил вдруг сочувствие к людям в беде.

Когда и с кем это было, заговорил старый мадьяр, трудно вспомнить. Может, еще раньше, чем с прапрадедами тех прадедов, про которых уже забыли их внуки. Очень, очень давно. Страной в те поры грозный Антал правил со своими тиранами. Стоял тогда на Дунае город — время не оставило от него камня на камне. А в городе том сидел тиран, прозванный Аспидом, потому что как змея жалил. Всем худо было. А тут случись еще жгучие суховеи, земля истрескалась, закаменела, мор разразился. Люди разум теряли. А тиран тучнел, и его закрома ломились от хлеба.

Как пожар, заполыхало восстание, и возглавил его мастеровой по имени Лайош.

Разгневанный Антал приказал укротить людей и грозил смертью самому тирану. Перепуганный Аспид вызвал одного из своих подручных, человека с сердцем чернее сажи, и велел поймать Лайоша. Заговорщики проникли в лагерь восставших и выкрали их вождя.

«Кто ты и откуда?» — допрашивал его сам Аспид.