Отговорила роща золотая… Новокрестьянская поэзия - Антология

Что расстаюсь

С проклятым правом

Пить одному

Из последних сил

Губ твоих

Беспамятство

И отраву.

Спи, я рядом,

Собственная, живая,

Даже во сне мне

Не прекословь:

Собственности крылом

Тебя прикрывая,

Я оберегаю нашу любовь.

А завтра,

Когда рассвет в награду

Даст огня

И еще огня,

Мы встанем,

Скованные, грешные,

Рядом —

И пусть он сожжет

Тебя

И сожжет меня.

1932

Мясники

Сквозь сосну половиц прорастает трава,

Подымая зеленое шумное пламя,

И теленка отрубленная голова,

На ладонях качаясь, поводит глазами.

Черствый камень осыпан в базарных рядах,

Терпкий запах плывет из раскрытых отдушин,

На изогнутых в клювы тяжелых крюках

Мясники пеленают багровые туши.

И, собравшись из выжженных известью ям,

Мертвоглазые псы, у порога залаяв,

Подползают, урча, к беспощадным ногам

Перепачканных в сале и желчи хозяев.

Так, голодные морды свои положив,

До заката в пыли обессилят собаки,

Мясники засмеются и вытрут ножи

О бараньи сановные пышные баки.

…Зажигает топор первобытный огонь,

Полки шарит березою пахнущий веник,

Опускается глухо крутая ладонь

На курганную медь пересчитанных денег.

В палисадах шиповника сыплется цвет,

Как подбитых гусынь покрасневшие перья…

Главный мастер сурово прикажет: «Валет!» —

И рябую колоду отдаст подмастерьям.

Рядом дочери белое кружево ткут,

И сквозь скучные отсветы длинных иголок,

Сквозь содвинутый тесно звериный уют

Им мерещится свадебный, яблочный полог.

Ставит старый мясник без ошибки на треф,

Возле окон шатаясь, горланят гуляки.

И у ям, от голодной тоски одурев,

Длинным воем закат провожают собаки.

1929 (?)

На посещение Новодевичьего монастыря

Скажи, громкоголос ли, нем ли

Зеленый этот вертоград?

Камнями вдавленные в землю,

Без просыпа здесь люди спят.

Блестит над судьбами России

Литой шишак монастыря,

И на кресты его косые

Продрогшая летит заря.

Заря боярская, холопья,

Она хранит крученый дым,

Колодезную темь и хлопья

От яростных кремлевских зим.

Прими признание простое, —

Я б ни за что сменить не смог

Твоей руки тепло большое

На плит могильный холодок!

Нам жизнь любых могил дороже,

И не поймем ни я, ни ты,

За что же мертвецам, за что же

Приносят песни и цветы?

И все ж выспрашивают наши

Глаза, пытая из-под век,

Здесь средь камней, поднявший чаши,

Какой теперь пирует век?

К скуластым от тоски иконам

Поводырем ведет тропа,

И чаши сходятся со звоном —

То черепа о черепа,

То трепетных дыханий вьюга

Уходит в логово свое.

Со смертью чокнемся, подруга,

Нам не в чем упрекать ее!

Блестит, не знавший лет преклонных,

Монастыря литой шишак,

Как страж страстей неутоленных

И равенства печальный знак.

1932

Одна ночь

1

Я, у которого

Над колыбелью

Коровьи морды

Склонялись мыча,

Отданный ярмарочному веселью,

Бивший по кону

Битком сплеча,

Бивший в ладони,

Битый бичом,

Сложные проходивший науки, —

Я говорю тебе, жизнь: нипочем

Не разлюблю твои жесткие руки!

Я видел, как ты

Голубям по весне

Бросала зерно

И овес кобылам.

Да здравствуют

Беды, что слала

Ко мне

Любовь к небесам

И землям постылым!

Ты увела меня босиком,

Нечесаного,

С мокрыми глазами,

Я слушался,

Не вспоминал ни о ком,

Я спал под

Вязами и возами.

Так глупый чурбан

Берут в топоры,

Так сено вздымают

Острые вилы.

За первую затяжку

Злой махры,

За водку, которой

Меня травила.

Я верю, что ты

Любила меня

И обо мне

Пеклася немало,

Задерживала

У чужого огня,

Учила хитрить

И в тюрьмы сажала;

Сводила с красоткой,

Сводила с ума,

Дурачила так,

Что пел по-щенячьи,

И вслух мне

Подсказывала сама

Глухое начало

Песни казачьей.

Ну что ж!

За все ответить готов.

Да здравствует солнце

Над частоколом

Подсолнушных простоволосых голов!

Могучие крылья

Тех петухов,

Оравших над детством моим

Веселым!

Я, детеныш пшениц и ржи,

Верю в неслыханное счастье.

Ну-ка, попробуй, жизнь, отвяжи

Руки мои

От своих запястий!

2

И вот по дорогам, смеясь, иду,

Лучше счастья

Нет на свете.

Перекликаются

Деревья в саду,

В волосы, в уши

Набивается ветер.

И мир гудит,

Прост и лучист.

Весла блестят

У речной переправы,

Трогает бровь

Сорвавшийся лист,

Ходят волной

Июльские травы.

Я ручаюсь

Травой любой,

Этим коровьим

Лугом отлогим,

Милая, даже

Встреча с тобой

Проще, чем встреча

С дождем в дороге,

Проще, чем встреча

С луной лесною,

С птичьей семьей,

С лисьей норой.

Пахнут руки твои

Весною,

Снегом,

Березовою корой…

А может быть, вовсе

Милой нету?

Вместо нее,

От меня на шаг,

Прячется камышовое лето

Возле реки в больших шалашах.

Так он жил,

Кипел листвою, дышал,

Выкраивал

Грешные, смертные души, —

Мир, который

Мне видим стал,

Который взял меня

На побегушки,

Который дыханьем

Дышит моим,

Работает моими руками.

Кроме меня, он

Занят другим —

Бурями, звездами, облаками.

Да здравствует

Грустноглазый вол,

Ронявший с губ

В мою зыбку сено,