Наследница трех клинков - Дарья Плещеева

Сверху Эрика видела дверь в торцовой стене зала. Вдруг эта дверь отворилась, быстро вошел человек в епанче, скинул епанчу на руки слуге, приветствовал приятелей широким жестом – раскинув руки, вздернул подбородок – и Эрика отшатнулась.

Это был Нечаев.

Эрике почудилось, будто их глаза встретились. Нужно было спрятаться, немедленно спрятаться – и она бездумно и стремительно нашла идеальное убежище – широкое плечо офицера. Их разделало всего-то три вершка, на узких хорах, среди старой мебели, вдоль всей стенки нельзя было встать, соблюдая достойное расстояние. И она, резко шарахнувшись от барьера и отвернувшись, оказалась в объятиях у офицера.

Он невольно обнял девушку – не страстно, а скорее как младшую неразумную сестрицу.

– Вас испугал тот господин?

– Нет… просто я не ждала увидеть его тут… пустите меня…

Эрика поспешно вышла в коридор, офицер – следом.

На лестнице им полагалось бы расстаться, но расставаться Эрика не желала – и видела, что этот преображенец хочет задержать ее подольше, да не знает как.

– Нас не должны видеть тут вместе, – сказала она. – Это очень важно. Мне нужно уходить.

– Но вы не отдали записку.

– Сегодня этот господин, наверно, уже не появится. Я… я буду искать его завтра!.. В это же время!..

И Эрика, подхватив юбки, устремилась вверх по лестнице. Она была в восторге и в ужасе одновременно – назначить свидание, когда тебя о том не умоляют?!.

Навстречу по лестнице вприпрыжку спускался кавалер в черном камзоле поверх розовой рубахи и в черных же штанах. Его лицо прикрывала рыжеватая кожаная маска. Собственно, так и должен выглядеть молодой человек, имеющий похвальное намерение час-другой поупражняться на рапирах-флоретах или даже на шпагах, именно так – если бы не тюрбан. Голова его была обмотала алым фуляром, как у мавра на картинке.

Увидев Эрику, этот кавалер остановился и пропустил ее.

Лестница сделала поворот, Эрика увидела офицера, глядящего ей вслед, встретила его взгляд – и поспешила исчезнуть. А вот кавалер в алом тюрбане дальше спускался без суеты и, пройдя мимо офицера, обернулся.

Но подпоручик Преображенского полка смотрел вслед Эрике.

Ей было уже не до разведки.

Единственное путное, что удалось узнать, – это местоположение хоров. Вряд ли они кому-то нужны ночью – значит при необходимости там можно прятаться. Зачем и от кого? Таких вопросов она себе не задавала. Взбежав наверх, она прислонилась к косяку и тихо засмеялась, потом словно окаменела – и слезы потекли по нарумяненным щекам.

Все смешалось в голове – взгляд красавца-преображенца, образ загадочного жениха, давние поцелуи Валентина и даже прикосновения Мишкиных рук. Четверо мужчин в голове одновременно – это и для опытной кокетки многовато, а Эрика, полагавшая себя верной невестой, готовящей месть, и вовсе от неожиданной цифры ошалела.

Этого быть не могло!

Девица, которая гордилась своей непоколебимой добродетелью, имела право ответить на мужской поцелуй только в том случае, если это поцелуй жениха после обручения. Тут совесть Эрики была чиста – более или менее чиста, потому что не обошлось без шалостей. Что касается Михаэля-Мишки – оправдание имелось, Эрике нужен был мужчина, способный на поединке заколоть князя Черкасского. Ради такой цели стоило позволить себе немного лишнего… совсем чуточку!.. Это же не измена погибшему жениху, это – необходимое условие вербовки бойца, и пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает! (Знаменитый девиз ордена Подвязки дамы применяют ко всему на свете в качестве самого весомого аргумента оскорбленной добродетели, и что любопытно – у них это получается.)

Примерно так же Эрика могла объяснить себе и волнение от встречи с загадочным женихом. Он ее как-то причудливо и даже жутковато волновал – должно быть, предчувствием мести, для которой он должен был послужить орудием. Да и, пожалуй, иным предчувствием – ему предстояло осуществить пресловутое мужнее право, пугало для всех благовоспитанных девиц, и Эрика не могла понять – что в ней откликается на мысль о близости, откуда происходит волнение?

Но необъяснимая радость от встречи с преображенцем Громовым никаких объяснений и оправданий не имела. Она родилась сама, нежданно-негаданно, овладела душой – и не желала отступать! Вот она-то и была подлинной изменой Валентину!

Смятение чувств погнало Эрику в самую глубину комнаты, заставленной старой мебелью, и приказало отворить окно. Ворвалась влажная метелица, ударила в лицо и в грудь крылом, утыканным крошечными иголками, потребовала: «Впусти!»

Эрика глубоко вдохнула – и вдруг осознала, что счастлива. И что угрызения совести не имеют ровно никакого значения. Это было ужасно – и не просто ужасно, а непоправимо. В ней гуляла белоснежная радостная метель.

А Саня Громов, отыскав господина Фишера в его жилище и уговорившись о занятиях, помчался в слободу Преображенского полка.

Ему сказали, что князь Черкасский учит солдатиков на плацу. Он изумился – какая еще учеба в метель? Оказалось – князь выясняет отношения с троицей записных бездельников и дармоедов, которые во время обратного марша из Москвы в Санкт-Петербург немало набезобразничали. Они в мундирах, под которые были поддеты безрукавки из овчины, уже второй час проделывали под команду все уставные ружейные приемы, а князь наблюдал и чуть что – замахивался тростью.

– Черкасский! Вот ты где! – Громов выбежал на плац. – Иди сюда, чего скажу!

– Чего тебе? – недовольно спросил князь. – Видишь – подлецов школю! Потом – ты знаешь, беда у нас, две лошади пали, – живодеров вызвать надобно, коновала изувечить, мерзавца!

Он потряс тростью и всячески показывал, насколько грозен в гневе – не хуже матерого сорокалетнего вояки.

– Да выкинь ты из головы палых лошадей, ступай сюда!

Громов отвел друга подальше и прошептал прямо в ухо:

– Я ее видел!..

– Кого – ее?

– Рыженькую! Помнишь – из Царского Села?

– Рыженькую?

– Которой ты мне в Москве все уши прожужжал!

– Не может быть!

– Может! А угадай, где я ее встретил!

– Санька! – вдруг восторженно завопил юный князь, обхватил друга и давай его тискать.

– Да ну тебя! Что я тебе – девка? – отбивался Громов. – Да слушай же, чучела беспокойная… Я встретил ее в зале Фишера! Ее прислали туда отдать записочку…

– Ты с ней разговаривал?!

– Да, да!

Князь отпустил друга, дважды подпрыгнул и закружился в немыслимом пируэте. Громов расхохотался – пируэты под снегом, на плацу!

– Идем в казармы!

Хотя сын княгини Темрюковой-Черкасской мог приезжать в полк на отличных санях с дорогой запряжкой, кутаясь в соболью шубу, матушка решила: пусть служит, как все, авось правильная служба выбьет дурь из головы. И сынок был ей за это весьма благодарен. Он, как прочие офицеры, жил в собственном доме, на улице под номером пятым, что соответствовало номеру роты. Дом был куплен у офицера, решившего перейти в армию из гвардии, и обставлен без лишней роскоши. Петруше Темрюкову-Черкасскому такая спартанская жизнь казалась даже забавной.