Наследница трех клинков - Дарья Плещеева

Оставалось придумать, как выбраться из дома незаметно.

Им были известны две лестницы – черная, которую охранял кучер Андреич, и парадная, которую, скорее всего, на ночь запирали. Расположение комнат внизу было им неизвестно совершенно. Может быть, имелся еще какой-то выход – дверь, окно? И мог ли этот выход служить входом? И можно ли было воспользоваться им поздно вечером? Вопросов набралось множество – и как-то нужно было на них отвечать.

Наутро Анетта и Эрика сумели ловко отвлечь Машу с Федосьей. Женщины думали, что дура спит в комнатушке, и Анетта, рукодельничая вместе с ними, время от времени заходила туда и возвращалась с докладом: спит без задних ног! Эрика в это время, выйдя через дверь, которая теперь только прикидывалась запертой, отправилась в разведку.

Она была одета в скромное темно-синее платье, отделанное узкой полоской кружева, поверх него – накидка-«адриенна», зато причесана на славу – Анетта исхитрилась приподнять ей волосы на два вершка надо лбом. Рыжеватый ореол вокруг хорошенького курносого личика получился отменный. Кроме того, удалось стянуть у Федосьи румяна и мазь для губ. Если бы Эрика с кем-то столкнулась во время вылазки, то произвела бы наилучшее впечатление.

Они с Анеттой выбрали утро оттого, что слоняться ночью по незнакомому дому опасно: если вдруг какая-то дверь окажется не заперта, то за ней могут обнаружиться спящие люди; проснутся, поднимут переполох, и чем это кончится – даже подумать страшно. А утром всегда можно что-то соврать. Анетта, при всей своей ненависти к вранью, придумала хороший предлог и сама огрызком карандаша, найденным в щели подоконника, написала записочку на листе бумаги, которым была заложена принесенная Нечаевым французская книжка. Что может быть невиннее поисков несуществующего господина, которому некая госпожа велела передать послание? А в том, что в фехтовальный зал сейчас хлынет толпа гвардейской молодежи, Эрика не сомневалась. Заморочить голову юному кавалеру она умела – он бы через пять минут верил каждому ее слову.

Быстро спустившись на второй этаж, она остановилась в размышлении. На лестничную площадку выходили три двери – с одной следовало начать. Эрика выбрала правую, нажала на дверную ручку – заперто. Средняя была открыта, Эрика переступила было порог, но шарахнулась – раздалась невероятная по силе страсти русская ругань. Как ругаются Нечаев с Воротынским, она слышала – и по одному тому, что Анетта, покраснев до ушей, отказалась перевести хоть слово, поняла, что слова – неприличные и злодейские.

Оставалась третья дверь, и Эрика уже замерла перед ней, уже протянула руку, но тут на лестнице послышались шаги.

Она была взволнована – однако взволнована в меру и готова к приключениям. Но быстрые легкие шаги вызвали сильное сердцебиение – как будто она пробежала с полверсты, затянутая в тугое шнурованье. В душе родилось тревожное предчувствие – что-то должно было случиться…

Из-за поворота лестницы показался статный и высокий молодой офицер. Увидев Эрику, он остановился на мгновение – и взошел наверх уже спокойнее. Взойдя, он снял треуголку и поклонился.

Она увидела лицо красивое, с прямым носом, с большими выразительными глазами, но с какой-то неуловимой неправильностью, той самой, в которой кроется всесильное обаяние подобных лиц.

Этот офицер был причесан просто, не напудрен, более того – темные волосы немного разлохматились, и стало ясно – если их остричь, тут же завьются.

А взгляд был – чудо, а не взгляд, глаза доверчиво улыбались, улыбались раньше сочных, красиво вырезанных губ.

Эрика уставилась в эти глаза – и пропала…

– Могу я чем-то служить вам, сударыня? – по-французски спросил офицер.

– О нет… о… да… – ответила, неимоверно смутившись, Эрика и достала из кармана сложенную бумажку. На ней было написано по-русски: «Г-ну Соломатову, в собственные руки».

– Я не знаю тут такого господина, – сказал офицер, – но от души хочу помочь вам. Постойте тут, я зайду в зал и расспрошу фехтмейстеров.

Он на некоторых словах слегка заикался, и это выходило на изумление трогательно – Эрике захотелось погладить его по руке, чтобы ободрить. Это было совершенно недопустимо!

– Нет, нет, я не могу… не могу воспользоваться вашей добротой, – Эрика чувствовала жар, обдавший лицо, щеки прямо пылали. – Я буду ждать его здесь…

– Вы знакомы с этим господином?

– Я узнаю его, когда увижу.

– Я придумал! – воскликнул офицер. – Идем, я кое-что покажу вам.

Эрике и в голову не пришло сказать «нет». Хуже того – она пошла бы вслед за офицером хоть в подвал, хоть на улицу.

Он же открыл третью дверь и жестом предложил Эрике войти первой.

Она вошла, оказалась в коридоре, коридор сделал поворот, офицер распахнул перед Эрикой еще одну дверь – совсем низенькую.

– Прошу вас!

Она вошла в помещение, которое не имело одной стены, вместо стены был барьерчик. Там стояли разномастные стулья и нотные пюпитры, на полу валялись разрозненные нотные листы.

– Не бойтесь, подойдите сюда, – тихо позвал офицер, стоя у барьера. Она подошла и поняла наконец, куда попала. Это были хоры, как в бальном зале, обычные узкие хоры для музыкантов, только внизу не дамы с кавалерами исполняли контрданс и менуэт, а мужчины в фехтовальных нагрудниках готовились к схваткам.

– Есть там ваш знакомец? – спросил офицер.

– Нет, – ответила Эрика. – Но он должен там появиться.

Она впервые видела фехтовальный зал, да еще сверху, и ей было любопытно.

– Сейчас там немного любителей, ближе к вечеру соберется отличное общество, – сказал офицер. – Позвольте представиться – Преображенского полка пятой мушкетерской роты подпоручик Громов.

Эрика улыбнулась. Она радовалась тому, что нравится этому офицеру. Это была ни с чем не сравнимая радость – в тот миг Эрика не имела ни прошлого, ни будущего, одно лишь настоящее. А в настоящем, как это ни прискорбно, уже не было ни вершка пространства и ни секунды времени для Валентина фон Биппена.

Офицер, видимо, ждал, что она скажет хоть слово о себе. Но она молчала. Она только отвела глаза от его лица – потому что так таращиться на мужчину неприлично, и то, что вдруг пришли на ум приличия, вдруг насмешило ее.

Внизу сходились и расходились фехтовальщики, что-то обсуждали, брали с длинного стола и сравнивали клинки. Их было четверо – да еще двое слуг, стоявших у стены. Двое встали в позитуры, один, в белой маске и в белых же перчатках, что-то им объяснил, они очень быстро проделали движения, раздался вскрик сильнейшего огорчения – нанесенный сверху хитрый удар парировать было невозможно.