Наследница трех клинков - Дарья Плещеева

– Погоди ты бежать в Коллегию! – уговаривал товарища Нечаев. – Жениху нашему отступать некуда – не сегодня-завтра он за нами пришлет, и мы эту проклятую свадьбу наконец сыграем!

– Пришлет! Ему теперь с любовницей мириться надобно! Пока она про невесту все не прознала и в полицейскую контору эту новость не понесла! Ты помяни мое слово, главный из тех сыщиков, что нам все загубили, в полиции служит. Я все вспоминал, где этого недомерка видел, – он полицейский!.. Он до правды докопается и родителей нашей дуры отыщет! Вот тогда мы рады будем, коли спины нам не кнутом, а лишь плетьми измочалят.

– Надобно отсюда съезжать, – сказал Нечаев. – И с дурой вместе.

– А куда? Есть у тебя деньги другую квартиру нанять? У меня таких денег нет! Что было – в твою дурную затею вложил!

– Деньги будут.

– По ночам прохожих грабить пойдешь?

– Будут деньги. Сказал – добуду, значит – добуду, – Мишка уже собрался с духом, и весь его вид показывал готовность идти сквозь огонь и воду. Более того – явилась на устах злая улыбка.

– Ишь, сказал! А сколько я от тебя вранья слышал?

– Когда это ты от меня вранье слышал?

– Да той же ночью! Теперь-то хоть скажи – где ты свел знакомство с теми молодцами, что прогнали сыщиков? Молчишь? То-то! Для чего-то они врут, а ты им врать пособляешь! Какого беса они за нами ехали? Какого беса возле того двора околачивались? Какая им прибыль в драку лезть и нас отбивать?

Нечаев ничего не ответил. Ему и самому все это дело казалось немного странным – особливо же объяснения кавалера де Бурдона, младшего из пары иноземцев, но главного, и притом отменного фехтовальщика. Сей Бурдон клялся и божился, что с Мишкой знаком и даже назвал несколько имен – с этими-де господами вместе сиживали за карточным столом. Имена Мишка вспомнил, Бурдона – не вспомнил, хотя через четверть часа беседы с ним уже был убежден – знакомство, причем давнее, имело место.

Объяснение своих действий Бурдон и его приятель Фурье предложили такое, что можно поверить – а можно и усомниться. Воротынский усомнился – он приметил двух всадников, сопровождавших дормез чуть ли не от Невского проспекта, и это ему сильно не понравилось. А Нечаеву хватило того, что сказал Бурдон: были у девок, поспорили, решили драться, но драться на Невском – нелепо, вспомнили про пустыри за монастырем; там мертвое тело, может, только через неделю обнаружат. Пока ехали – переругивались, но чем ближе монастырь – тем менее обоим хотелось закалывать друг друга из-за девки. Нужно было как-то мириться. Они пустили лошадей шагом, и каждый измышлял способ, как бы отделаться от дуэли, не уронив своего достоинства. Вдруг за невысоким забором закричали люди, раздался выстрел, замелькал в темноте фонарь. Бурдон и Фурье глядели сверху через забор на это неожиданное представление, и тут Бурдон в свете плящущего фонаря признал старого своего знакомца Нечаева. Прочее естественно, как смена времен года: разве что негодяй какой-нибудь не выручит в беде знакомца! Оба француза каким-то особым чутьем поняли, что совместное участие в драке их помирит, и, недолго думая, пришли на помощь месье Нечаеву. А потом помогли доставить девиц к огромному и пустому собору, в коем можно было укрыться чуть ли не с дормезом.

Мишке такое объяснение, при всем его сходстве со страницей из плутовского романа, даже нравилось – оно было в его вкусе, а вот Воротынский подозревал вранье. И то, что французы (неплохо, кстати, говорившие по-русски) предложили отпраздновать встречу в трактире, его не обрадовало. Ему казалось подозрительным, что Фурье так откровенно желал с ним подружиться.

– А кабы не они – мы бы уже в каземате сидели, – сказал Нечаев. – И все дело с дурой бы открылось. Они же нас спасли! А теперь все еще может к нашей пользе обернуться…

– Сам ты-то веришь в то, что сказал? – спросил Воротынский. – Веришь, что твой Фомин нам заплатит? А коли веришь – объясни мне, убогому, отчего он так промедлил с этим венчанием?

Объяснить Мишка, понятное дело, не мог.

– А коли так – оставайся с дурой сам, а я пойду отселе прочь! Надоело! Можешь с ней хоть с голоду помирать! И знай, что уж теперь-то никаких денег от этого проклятого жениха не будет! Он ведь мог повенчаться в тот самый день, как мы дуру в столицу привезли. А он вместо того нас которую неделю за нос водит! Хватит с меня! Ищи себе другого товарища!

И Воротынский решительно пошел наверх – собирать свое имущество. Нечаев поспешил следом.

– Погоди, Глеб Фомич, погоди!

– Чего годить?! Говорю же – лопнуло терпение!

Мишка выругался.

Опять все сложилось неправильно. И опять – в последнюю минуту…

Нужны были деньги, немалые деньги. Во-первых, чтобы заплатить Воротынскому и удержать его. Во-вторых – продержаться, пока Денис Фомин не изыщет другой возможности тайно обвенчаться и не запустит руку в приданое, а кормить-то нужно семерых, включая в то число себя. В-третьих – покончить наконец с тем давним делом, после которого Нечаев не знал ни единой удачи. А способ разжиться деньгами был один. Опасный способ – а что в этой жизни безопасно?

Безвыходное положение не может длиться вечно. Мишка помянул все непотребные части тела человеческого и побрел наверх. Нужно было наново причесаться и придать себе вид довольного и беспечного кавалера.

Наверху было полное смятение. Воротынский и Маша бурно беседовали; увидев входящего Нечаева, замолчали, и это означало – речь шла именно о нем. Федосья была тут же, и по ее лицу Мишка ясно прочитал: услышала прегадкую новость…

Дверь в комнатку, где жили дуреха с гувернанткой, была полуприкрыта. Анетта не показывалась – и хоть это было благом, общей атаки Нечаев бы не выдержал. У него была одна странная особенность – он, не трусивший на поле боя, смелый и злой в фехтовальной схватке, не выносил, когда на него налетали с громкой руганью и упреками, пусть даже заслуженными. Мог попросту разрыдаться, разреветься, как малое дитя. Случалось это редко, хотя недовольство у окружающих Мишка вызывал частенько, просто он научился заблаговременно исчезать. А вот от Воротынского бежать было некуда – пришлось все выслушать.

Вдруг дверь отворилась и выбежала дуреха. Она чуть ли не в объятия к Нечаеву бросилась, прижалась к его плечу и заговорила сочувственно:

– Мишка, Мишка! Голубчик!

– Ишь ты! – невольно обрадовался Нечаев. – Новое слово! И ведь понимает, к чему применить!

Следом вышла Анетта.

– Она еще говорит: «чулочки», «пойдем», «там». За день – три новых слова, сударь. Теперь видите, что ее до сих пор не учили? – спросила Анетта. – Разве что ложку до рта донести. Катенька, дружочек мой, где чулочки?