Наследница трех клинков - Дарья Плещеева

– Я такого страха не желаю! Коли понадобится – всех поочередно буду звать на поле!

Этот спор начался в Москве, где гвардейская экспедиция усмиряла чумной бунт, продолжался всю дорогу из Москвы в Санкт-Петербург, и достиг наивысшей степени накала в самой столице, в казармах Преображенского полка. Теперь, когда гвардия вернулась, у Громова была возможность побеседовать о дуэли Черкасского и Валентина фон Биппена с человеком, который нес службу довольно своеобразно – почти не общаясь с офицерами. Он попал в полк по весьма высокой протекции, выпроводить его из полка не было способа, но и дружить с ним никто не собирался – разве что государыня издаст на сей предмет особый указ.

Звали этого офицера Иван Шешковский.

Степану Ивановичу непременно хотелось, чтобы сын послужил в гвардии. Он это устроил, добился для своего Ванюши чина поручика – и мало беспокоился о том, как примут молодого человека офицеры Преображенского полка.

Юный поручик был нрава тихого, добропорядочного, обращения кроткого, отличался немалыми познаниями – Степан Иванович сам смолоду много читал, в том числе и вольнодумные книжки, писал стихи, брал уроки живописи, – соответственно позаботился и о воспитании сына. Кабы Иван имел другого родителя – он стал бы любимцем Преображенского полка. Но Господь послал ему в родители человека, одно имя коего вызывало трепет.

Шешковскому предстояло еще пристроить дочку Марью. От такого тестя женихи шарахались, но в конце концов нашелся добрый человек – Петр Петрович Митусов, посватался – и не прогадал. Степан Иванович помог ему взобраться по карьерной лестнице на весьма высокие ступеньки – зять со временем стал и генерал-майором, и новгородским губернатором, и тайным советником, и сенатором.

Поручика Шешковского не внесли в списки преображенцев, отправлявшихся под водительством фаворита в Москву, и забыли о нем отнюдь не по просьбе папеньки: во-первых, дожидаться такой просьбы – значит навлекать на свою голову неприятности, а во-вторых, случись что в Москве с Иваном Степановичем – вовеки бы не расхлебали. Вот он и остался в столице – читать умные книжки и рисовать акварели.

Измайловцы, надо отдать им должное, в Москве себя вели безупречно.

Город встретил орловскую экспедицию камнями и палками, но это бы еще полбеды – хорошо что не картечью. Отваги бунтовщиков хватило на три дня уличных боев, после чего пришлось наводить порядок иными мерами. Выяснилось, что Москва оказалась без начальства, и это было хуже стычек со стрельбой. Чиновники, включая обер-полицмейстера, все разбежались. И приказывать-то было некому! Пришлось фавориту браться за дело, в коем он, как все сильно беспокоились, ничего не смыслил.

Но умные люди, снаряжавшие экспедицию, дали ему толковые инструкции. Орлов распорядился разбить Москву на санитарные участки, в каждом был свой врач. Он открывал больницы и карантины, строго расправлялся с мародерами и грабителями, которых развелось великое множество. Кроме того, он нашел чем занять оголодавших москвичей: устроил работы по укреплению застав и объявил, что мужчинам в день будут платить по пятнадцать копеек, женщинам – по десять. Денег у него было достаточно. Чуму остановили в сроки, даже для Европы невиданные.

И вот гвардия вернулась в столицу. Возрождалась привычная жизнь со всеми ее радостями – и следовало ждать последних всплесков негодования по поводу поединка князя Темрюкова-Черкасского с Валентином фон Биппеном. Это могло привести к новым дуэлям, к новой крови и, следственно, к новым неприятностям. Государыня добра и милосердна – но ведь терпение у нее не железное.

Именно поэтому Громов желал всеми средствами поставить точку в этой истории. Припугнуть измайловцев именем Степана Ивановича Шешковского – средство надежное, даже ежели князь Петруша вопит, буянит и грозится назло другу ввязаться в новые дуэли. А кончилось это такой ссорой, что хоть шли другу наутро вызов.

С горя Громов решил, что надо бы съездить в фехтовальный зал и поупражняться вволю, под присмотром хорошего фехтмейстера. От казармы, где он жил, до заведения Бальтазара Фишера было чуть поболее полутора верст, летом пройтись – одно удовольствие, а зимой… кто знает гнилую столичную зиму, тот поймет…

Положив себе рано утром съездить в зал и уговориться о занятиях, Громов остаток дня провел в заботах – убедился, что приведенные из Москвы солдаты разместились в казармах, получили дрова, застелили постели свежим бельем, накормлены. Денщик к ужину приготовил постное – сварил малосъедобную пшенную кашу, испек какие-то подозрительные лепешки. Ни капустки, ни огурчиков, ни грибов он еще не успел раздобыть. Громов изругал его и с горя пораньше лег спать.

Как раз когда он, засыпая, вспомнил почему-то княгиню Темрюкову-Черкасскую, на четвертом этаже дома, в котором разместился фехтовальный зал, шел военный совет.

Маша с Федосьей уже улеглись, Воротынский как ушел после ссоры – так и не возвращался, Нечаев где-то пропадал, и в маленькой комнатке можно было свободно говорить по-французски.

– Коли гвардия возвращается из Москвы, значит, кордоны сняты и можно оттуда выехать, – сказала Анетта. – Теперь-то я узнаю, что с родителями! Может статься, они уж в столице! Я должна побывать у Ворониных, они что-то могут знать, – говорила возбужденная Анетта. – Бредихины также могут знать! Я должна съездить на Васильевский к Марфе…

– Ни в коем случае, сударыня! – возразила Эрика. – Вас там караулит ваш любезный супруг! Он знает, что вы обязательно вернетесь к ребенку!

– Но он не менее моего жаждет увидеть моих родителей и рассказать им про Валериана! Может быть, он их уже отыскал… может, и Марфу они уже забрали вместе с Валерианом?.. Я должна знать, что происходит, сударыня!

– Но вы не можете ехать туда одна, без защитника, сударыня!

– Но я должна туда поехать! Марфа может знать что-то очень важное, сударыня!

– Я не пущу вас, сударыня!

Не то чтобы Эрика сильно привязалась к Анетте – как прикажете привязываться к особе, которая в день по два часа молится Богу и изрекает прописные истины? Но она не могла обойтись без Анетты и не хотела, чтобы компаньонка рисковала жизнью.

В конце концов они сошлись на том, что стоит поехать вместе, а что касается провожатого – то можно отыскать в измайловских казармах доброго Фридриха фон Герлаха (показываться на глаза брату Карлу-Ульриху Эрика теперь боялась; одно дело – при мчаться к нему с рыданиями сразу после побега, другое – более трех месяцев спустя, и поди растолкуй, что ты все это время изображала дуру!).

Оставалось придумать, как выбраться из дома незаметно.