Кобзарь: Стихотворения и поэмы - Тарас Шевченко

Второй

Так что ж: живут они и знают,Как вы сказали, благодать,Любовь…

Первый

Что? Что? Не понимаю…

Второй

Они, скажу вам, прозябают,Или, по-вашему, растут,Как бы капуста в огороде.

Первый

Ты так надумал? Чушь городишь!Пускай они и не живут,А я скажу: в ученой дуриВаш брат им жизни не дает,А только для себя живет,Глаза на наше горе жмурит.

Второй

Ну, если будем так писать,То и до вечера не кончим,А где же бесталанный зять?

Вернулся вдовий сын обратно,А зять в солдатчину идет.Никто не пожалел, понятно,Смеялся вслед ему народ.

Только точно я не знаю,На селе бывала Катерина у вдовицыИли запропала.Слышал: стриженую будтоВ Умани водили —Кого-нибудь обокрала.Потом утопилась.Все едино — знаешь, людиДоведут, задушат,А быть может, это правда,Как на вербе груша.Только знаю, что сложилиПесенку дивчата.Слышал сам, на вечерницахРаспевали в хатах:«Шум в дуброве шире, шире,Шапки хлопцы обронили;А батрак не обронил, —Вдовью дочку полюбил…»Да бог с ней — с песнею срамною!Шли годы тихой чередою,И за грехи (напишешь так)Карался господом поляк,Пугач явился на Урале,Пииты в одах восхвалялиВойну, царицу, — только мыСидели тихо, слава богу!

В село после большой зимы{254}Вернулся и Максим убогий.В походе ногу потерял,С крестом домой приковылял.

«Зачем он приплелся? Не ждет его хата,Ни друга, ни брата — один меж людьми,Зачем он тащился? Пойди вот пойми!Слыхал ты, что легче и смерть и утратаХоть на пепелище в родной стороне,Чем в чужой — в палатах. Смекнул или нет?Эх, дядя, не кончим писать до заката!И вам на покой бы скорее и мне».

Затужил солдат. КалекуНекому приветить.Вдовиченко в пикинерах{255},Нет вдовы на свете.Где ж он голову приклонит,Где перезимует?Уже осень. Скоро в полеВьюга забушует.Нет ему на свете доли,Потеряна в поле…Попросился на зимовкуУ дьячка при школе.Ведь письму его, спасибо,В полку научили.В парике ходил — солдаты,Как один, носилиПарики; была с кудрямиКоса привязная,И мукою посыпали,Для чего — бог знает!А Максим, бывало, в церквиДьячку помогает,И на клиросе подтянет,И псалтырь читаетПо покойным; приношеньяС школярами носит,А в филипповки, бедняга,Христа ради просит.Ну ладно, знай себе, пишиДа добрым людям не бреши.От калеки злого словаНе слыхали даже…«Счастье людям и несчастье,Все от бога», — скажет…И не охнет, не заплачет,Тихий, нелюдимый.И собаки не кусалиСолдата Максима.В воскресенье или в праздникСловно оживает,Посмотреть на вдовью хатуТихо ковыляет.И сидит себе в садочке…Близких вспоминает,На помин души вдовицыПсалтырь почитает.И о здравье КатеринуШепотом помянет.Утрет слезы: «Все от бога!» —И веселым станет.В пост петровский и успенскийНе задремлет в школе:Берет заступ и лопату,Ковыляет в поле.У дороги, при долине, —И не угадаешь,Что калека замышляет, —Колодец копает!Да и выкопал. В то летоКолодец святили,На самого Маковея,И дуб посадилиНа примету всем проезжим.Во второе летоВ балке мертвого солдатаУвидали дети,Возле самого колодца.Бедняга-голотаВышел глянуть напоследокНа свою работу.Миром сирого в долинеВ землю закопалиИ Солдатовым колодецИ лужок назвали.Будет память… И на Спаса,И на МаковеяДо сих пор там святят воду,И дуб зеленеет.И никто не объезжаетЗеленого дуба,Сядет в тени, отдыхает,Да тихо, да любо,Ключевой воды отведав,Максима помянет…

Так вот, дети, жить учитесь —И легче вам станет».

[Орская крепость, 1847]

«Вот так и я теперь строчу…»

Перевод Л. Пеньковского

Привыкнет, говорят, собака за телегой бежать, так побежит и за санями.

Вот так и я теперь строчу:Бумагу порчу да чернила…А прежде! Врать вам не хочу, —Лишь вспомню — так и накатило:До слез, бывало, доходило.И словно вдруг перелечуНа час хоть тайно на Украйну,Взгляну, увижу, умилюсь —И словно чью-то жизнь продлю:Душе легко необычайно.Добро б сказать, что не люблю,Что Украину забываю,Что недругов я проклинаюЗа все, что я теперь терплю;Ей-богу, братья, все прощаюИ милосердному молюсь:Не поминайте лихом, братцы!Хоть я вам и не делал зла,Но с вами жил, — и ведь моглаЗаноза где-нибудь остаться.

[Орская крепость, 1847]

«А ну-ка, вновь стихи писать…»

Перевод Н. Брауна

А ну-ка, вновь стихи писать!(Тишком, конечно.) Ну-ка снова,Покуда пряжа на основе,Старинку божью лицевать.А сиречь… Как бы вам сказать,Чтоб не солгать… А ну-ка, сноваЛюдей и долю проклинать!Людей — чтобы нас узналиДа нас уважали;Долю — чтоб она не спалаДа нас охраняла.А то глянь, что натворила:На распутье кинув,Прочь ушла — и горя мало,А он, сиротина,Молодой да седоусый,Все еще мальчонка!Он побрел себе тихонькоЧужою сторонкойЗа Урал. И очутилсяВ пустыне, в неволе…Как тебя не проклинать мне,Лукавая доля?Проклинать тебя не стану,А буду скрыватьсяЗа валами да тихонькоПесней утешаться,Тосковать и дожидаться,Как гостя, в неволюИз-за Днепра широкогоТебя, моя доля!

[Орская крепость, 1848]

«Топор был за дверью у господа бога…»

Перевод Н. Ушакова

{256}

Топор был за дверью у господа бога.(А бог тогда с Петром ходилИ чудеса везде творил.)Беды-кары строгойКайсак не предвидел,Топор он похитилУ господа богаИ решил в дубровеДровец заготовить;Наметил дерево — и тюк!Как вырвется топор из рук —И страх и горе: косовицаТут началася, и валитьсяДеревья разные пошли,Дубы столетние легли,Как травы под косой; а пламяИ дым закрыли облакамиСвятое солнце от земли —И стала тьма, и от УралаИ до Тингиза, до Арала[16]Кипела в берегах вода.Пылают села, города,Рыдают люди, звери воют,Спешит укрыться все живоеВ снега сибирские. Семь летКосьба господня бушевала,Пожарище не угасалоИ мерк от дыма божий свет.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .В воскресный день восьмого летаНад степью в дольней дали этойСвятое солнышко взошло,Все в белом, как дитя, одето.Где город был или село —Теперь их и в помине нету,И пепел ветром разнесло,Пустыня, как цыган, чернела;Но, колыхаясь, зеленелоВ пустыне дерево одно.И краснеет средь пустыниНа обожженной красной глинеКолючий всяческий сорняк,Да кое-где ковыль с осокойЧернеют в рытвине глубокой,Да дикий изредка кайсакПроедет в гору на убогом,Измученном верблюде тут.И сразу чудеса пойдут:Заговорит пустыня с богом,Верблюд заплачет, а кайсакНахмурится и грустно взглянетНа степь и на Кара-бутак[17].Сингич-агач[18] кайсак помянет,Тихонько спустится с горыИ сгинет в глиняной пустыне…

Лишь одинокое в долине,В степи, при дороге,Дерево стоит большое,Позабыто богом,И топором не тронутоИ божьим пожаром,И шепчется с долиноюО времени старом.И кайсаки почитаютДерево святое,Любоваться приезжаютЗеленой листвоюИ молятся под деревом,Его умоляя,Чтобы поросли пустилоВ их убогом крае.

[Орская крепость, 1848]