Обнаженный меч - Джалал Баргушад

Все поразились: "Как Бабек догадался, что этот старый дьявол- лазутчик?!" А дервиш продолжал канючить:

- Я - человек, который, покинув родину, пешком обходит мир... Был беднее даже птиц, диких зверей. Будь проклята корысть!. В день, когда по приказу Мамуна отрубили голову его брату Амину, ты, бросив в мой кошель дирхем, осчастливил бездомного раба-божьего. Хоть я и лишен зрения, слух у меня хороший. Голос твой поныне стоит у меня в ушах, помилуй меня!

Бабек нахмурился:

-Твое желание можно выполнить, - вымолвил он. - Но ты должен правду сказать: к кому ты шел? Кому весть нес? Дервиш стал бить себя по голове и причитать:

- Пусть создатель обрушит на меня камнепад, не знаю. Когда меня послали сюда, имени здешнего предателя не назвали. Я знал только, что он сам должен был подойти ко мне и сказать, сколько в эти дни получите подкрепления из тыла.

Бабек был грозным, неукротимым и храбрым, но обычно у сильных и честных людей бывает детское сердце. По искренности слов, по дрожи в голосе дервиша Бабек понял, что тот не лжет. Он сжалился над дервишем:

- Не убивайте старика. Грех поднимать руку на этого безоружного беднягу. По жадности своей угодил в западню. Отпустите, пусть уходит и живет сколько ему суждено...

Много ниже ставки, у подножия Хаштадсара, до утра виднелись огни. В лагере бойцы зажигали костры и при их свете до утра обучались ратному делу. А снег все валил и валил. Иногда громко голосили войсковые петухи. А иногда оттуда доносился лай собак.И ночью за веревку, ведущую к ставке, брались руки. Гонцы, военачальники, поднимались или же спускались. У поднимавшихся часовые спрашивали:

- Кто идет?!

- Пламя!

- Кричат ли ваши петухи?

- Кричат!

- Лает ли собака?

- Лает!

"Пламя!" означало: "Я из войска Бабека", и все другие ответы на вопросы подтверждали принадлежность к войску Бабека.

Бабек менял в день по два раза пароль и отзыв. Он боялся, что в такие снежные ночи лазутчики могут пробраться в ставку.

Халиф Мамун обещал годовой доход целого города тому, кто доставит голову Бабека. Даже дал слово, что тому, кто принесет голову Бабека, дарует приданое Зубейды хатун - Азербайджан. Корыстолюбие, алчность подвели уже многих под меч Бабека. По-прежнему находились такие, которые стремились разбогатеть и зарились на вознаграждение за голову Бабека.

Который день уже Бабек не знал покоя: "Кто же среди нас предатель? Неужто Мухаммед? Ну, чего ему недостает? Нет, может, я ошибаюсь. Эти халифские лазутчики хоть язык отрежь, никак не называют его имени. Что же делать?"

От напряжения и бессонницы глаза Бабека покраснели. И он сам, и конь его нуждались в отдыхе. Гарагашгу надо было перековать и запереть на сорок дней125 Сколько коней гибло в каждой битве, сколько мечей и щитов выходило из строя! К счастью, и отцовский меч, и ветрокрылый конь Бабека все еще были целы-невредимы. Но конь нуждался в передышке, а меч - в заточке. Да и Бабеку надо было отоспаться. Военачальники советовали Бабеку несколько дней не покидать ставку и никого не принимать. Успех будущих битв во многом зависел от самочувствия Бабека.

Но Бабеку не удавалось отдохнуть, по ночам сон не шел к нему. Все думы были заняты предстоящими битвами. Как-то, не снимая доспехов, Бабек прилег на красный войлок, разостланный у очага. Но никак не мог заснуть. Тихонько вошел один из часовых:

- Великий полководец, ваши братья желают увидеться с вами.

- Просите, пусть войдут.

Часовой, поклонившись, вышел. Бабек встал, поворошил головешки в очаге. Огонь разгорелся, стало светлее. Бабек оправил на себе одежду: "С добрыми ли вестями так поздно? Может, Абдулла с Муавией нашли предателя? Я ведь им поручил это дело..."

Дым очага покалывал глаза. Когда Бабек прикреплял к поясу меч, кончик его коснулся стоящего в углу кувшина, полного вином и прислоненного к кувшину тамбура. Кувшин промолчал, а натянутые струны тамбура издали мелодичный звук.

Бабек подумал: "Если Абдулла и Муавия нашли предателя, награжу их. Даже позволю сесть и вместе со мной вдоволь выпить муганского вина. Из-за Абдуллы мать обиделась, дескать, разве вы не братья, как же ты решился подвергнуть его такому наказанию. Но мать должна знать, что на войне родичей-братьев нет, есть воины".

Войлочная дверь пещеры раздвинулась. Вошли Абдулла и Муавия. Оба от дыма закашлялись... С их одежды свисали сосульки, каждый из них напоминал снеговика. Бабек несколько раз махнув ресницами, холодно и устало глянул на "снежных людей".

И у Абдуллы, и у Муавии виднелись только глаза да носы. Бороды, брови и усы заиндевели. Мороз разукрасил ножны их мечей причудливыми узорами - такими, что даже тавризским умельцам не вывести.

Бабек, не спрашивая ни о чем, прохаживался возле очага. Изредка останавливал недовольные взгляды на Абдулле, через плечо у которого висела шелковая сума: "И разобиделась же мать из-за тебя на меня! Даже только приехавшие в Базз Гаранфиль с Ругией просили за тебя. Так нельзя, братец, порядок для всех один".

Братья не осмеливались при Бабеке даже руки протянуть к огню. Последнее время главный жрец столько твердил о святости Бабека, что превратил его чуть ли не в пророка Ширвина. Всем казалось, что великий Ормузд его с небес прислал. Наконец Бабек, прищурив слезящиеся от дыма глаза, кинул испытующий взгляд на озябших братьев, которые стояли, не смея шелохнуться:

- Ну, храбрецы, что нового? Наверное, голову лазутчика притащили? Иначе не будили бы меня среди ночи!

Абдулла поглядел на Муавию, а Муавия - на Абдуллу. Оба пожали плечами:

- Голову не принесли, - тихо ответил Абдулла. - Если тебя волнует предатель, находящийся среди нас, то будь спокоен. - Абдулла кашлянул, и продолжил: - Рано или поздно мы его найдем... Перехвачен караван, что шел из Багдада в Дербент. Из-за снежных заносов на всех путях-дорогах он, оказывается, на несколько недель застрял в нашем, билалабадском караван-сарае. Наш гонец на обратном пути из Базза заглянул туда и приметил этот караван. Как только гонец сообщил нам об этом, мы отправились туда и проверили, что и как. Караванщики сначала утверждали, что съестные припасы на продажу везут. Оказалось, это - ложь. Это караван багдадского Дома мудрости. В Дербент, а оттуда в Китай направлялся. С караваном несколько ученых ехало. Говорили, мол, должны что-то привезти для строящейся в Багдаде башни звездочетов. Многие ученые владеют разными языками. Есть и такие, что наш язык знают. Хочешь-оставим их переводчиками. Вместе с учеными один старый поп едет. У него на шее - большой золотой крест. Лицо в таких рябинках, что в них камни для пращи поместятся. А поди же, ни с кем не считается. На мудреца похож. Мы его заподозрили. Только он с уважением произносит твое имя. Говорит, отведите меня к Бабеку, хочу повидаться с ним. Бабек должен знать меня. Сколько ни старались мы, себя он не назвал, сказал, дескать, только с Бабеком буду говорить, и конец. Обыскали его, но оружия при нем не оказалось, только целый верблюжий вьюк. - Абдулла снял с плеча и опустил на пол шелковую суму. - А это книги того старика. Говорит, подарю Бабеку. Конечно же, в такую пору мы не могли сразу привести его в ставку. Пришли у тебя разрешения спросить.

Бабек не любил перебивать говорящего. Тех, кто мешал высказаться, считал невежами. Потому и вытерпел пространное словоизвержение Абдуллы и наконец сказал:

- Да простит вас великий Ормузд! Наверно, тот старик - философ аль-Кинди. Где он сейчас? Я давно хочу видеть этого "попа".

- Здесь он, поблизости, - обрадованно вступил в разговор Муавия. Цепляясь за веревку, мы еле-еле подняли его на площадку где стоят дозорные. Позволь, пойдем приведем.

- Ведите! Нельзя старика в трескучий мороз держать во дворе... А где другие ученые?

- Внизу, в стане.

- Приведите аль-Кинди, затем спуститесь в стан и скажите от моего имени, чтоб ученых разместили в шатрах возле очагов. И как следует накормили-напоили.

- Есть!

Абдулла и Муавия удалились...

XXXIII

ФИЛОСОФ И ПОЛКОВОДЕЦ

Один день ученого человека равен целой-жизни невежды.

Арабская поговорка

...У самого входа в пещеру буран чуть было не свалил с ног старого философа. Но он устоял. Войдя, обвел глазами стены пещеры: "Это - логово тигра". Старик едва держался на ногах. Шапка свалилась с головы. Бабек поднял скатившуюся к винтовому кувшину шапку гостя, стряхнул с нее снег и надел на голову старика.

- Мои предположения всегда оправдывались. Вы - философ-аль-Кинди, не так ли?

Долговязый философ съежился от мороза и словно бы уменьшился ростом. Раскрыв свои умные старческие глаза, и тяжело размыкая ресницы, покрытые льдинками, как бисером, он глядел в упор на Бабека. Его зеленые глаза увлажнились. Тщетно пытался он ответить на вопрос Бабека. Борода его дрожала, поределые зубы во рту стучали, рябое лицо тряслось.

Бабек, взяв старика за руку, подвел к очагу, усадил на низкий сень, покрытый белой овчиной: