Длинная цепь - Е. Емельянов

На этих словах Браудер вновь раскрыл свою книгу, всем своим видом давая понять, что разговор их только что был закончен. Наглядный пример того, что называть его союзником было бы крайне опрометчиво.

Мёртвый Дикарь Синдри

Синдри потянулся и неспешной походкой вышел на палубу, подставляя лицо мокрому ветру. Темнело, собирался с силами знатный дождь, и большая часть жителей старого корабля спешила укрыться в его деревянных внутренностях. А значит пришло хорошее время для разговора.

Медленно проведя рукой по мокрой мачте, он полушёпотом поздоровался:

— Здравствуй, славный ты маленький кораблик, здравствуй, большой дом, хранитель чудес и нашей памяти, самой нашей жизни и всего, что мы есть и будем. Даже после того, как жители морские пожрут наши тела, а волны съедят саму нашу память. Здравствуй.

Пара ближайших матросов поспешила закончить свои дела и удалиться, избегая смотреть Синдри в глаза. Он прожил с ними бок о бок столько лет, а всё равно оставался для них чужим. Делил с ними рыбу и хлеб, охранял их сны и доверял им стеречь его бессонные ночи, держал топор и держал кубок на этой палубе. А всё равно оставался чужим. Стал отцом многих из них, убивал за них, дарил жизнь ради них, но это не меняло сути — он был им чужой. Он родился не здесь.

Он умер там, где многие умирали, но был единственным, кто там переродился. Носил с собой страшную правду, и люди вокруг это чувствовали, как запах. Синдри тоже чувствовал — запах был нездешний, холодный запах. Так пахнут младенцы, только наоборот.

Земельщики берегли вторые имена, чахли над ними, точно бессмертные над своим златом, были жадными до вторых имён. Но его они нарекли Мёртвым Дикарём. Пожалуй, не могли не наречь, уж больно им было бы страшно вдыхать его новый запах, чувствовать и знать, что он здесь чужой, и не дать ему имени. Чужое без имени страшно невыразимо, наречённое же можно увидеть и примириться.

Мёртвый Дикарь Синдри — это был он? Его тень на палубе в солнечный день — это он?

— Моя тень это Мертвый Дикарь Синдри.

Да, так звучит правильно.

Мокрой от дождя щекой он прижался к мокрой от дождя мачте, приложил ухо и послушал голос корабля. Старый голос, уставший, и ещё один, ещё более старый. Голос его старого корабля, дрожащий в тех остатках, что забрали с мёртвого берега, вместе с остатками маленького Синдри. Другие назвали бы их обломками, но Синдри предпочитал говорить «остатки». Да, остатки — это звучит правильно.

Многие думали, что Синдри любит говорить с кораблём, и считали его странным. Синдри же любил говорить с остатками своего старого корабля, с единственным, кто его знал и понимал, и ему казалось странным не делать этого.

На самом деле те части, что вынесла с мёртвого берега его новая семья, давно уже изгнили, истлели, износились, и были заменены новыми. Но запах остался. Это как инфекция, как зараза, как благословение, как серое воспоминание из яркого детского дня бессчётные годы назад. Ты можешь стать взрослым, ты можешь стать другим, но тот плохой день будет с тобой навсегда. Сам Синдри тоже уже поменялся, мало-помалу, вырос, стал другим, заменил себя по частям. Но все же оставался тем же самым.

Об этом они и говорили, старый человек со старым кораблём. Многие находили это странным, некоторые даже считали, что это повод сменить их капитана, но Синдри нравилось это занятие. Что ему не нравилось, так это когда его разговоры прерывали полумертвые мальчишки.

— Я передумал, я не хочу более помогать с работой на корабле.

Синдри оценил мальца ленивым взглядом, фыркнул.

— Почему ты думаешь, мальчик, что мне есть дело до твоих желаний? Разве спрашивал я тебя, чего ты хочешь, разве предлагал я тебе работу, упрашивал мыть палубу или ставить паруса? Нет, я просто был здесь, и ты пришёл докучать мне со своими желаниями, а теперь приходишь вновь, и вновь докучаешь, и говоришь, что не хочешь того, чего хотел, словно мне есть до этого дело.

— Я не мальчик.

— Если прямо сейчас, в самую это минуту, море разверзнется под нами и царь морской или какое древнее чудище о тысяче глаз, размером своим заслоняющим небо, из самых глубин явится сюда, пожрёт твою плоть и высосет твои косточки, саму твою душу и всё твоё естество, ни единой тени сожаления ты не увидишь на моем лице. А может быть увидишь ты даже и благодарность за то, что избавило меня творение моря от мальчишки, творения земного, глухого, точно кусок прибрежной скалы.

— Я не мальчишка.

— Мальчик думает, что если полтора десятка раз посмотрел, как зима сменяет лето, так сразу и стал взрослым? Или дело в том, что кто-то дал тебе кусочек дешёвого металла, чтоб на шее носить и задирать свой важный нос? Это все не стоит и глотка соли посреди моря, вот что я тебе скажу. Я смотрю на тебя, и вижу малое дитя с игрушкой на верёвочке. Ты не мальчик? А кто ты тогда?

Парень, видно, хотел что-то ответить, но потом передумал, пожал плечами и бросил коротко:

— Я не матрос.

После чего зашагал обратно в трюм, подальше от уже почти набравшего полную силу дождя.

Синдри улыбнулся ему вслед. Мальчишка ему нравился — он тоже был всегда чужим, пусть и не так, как Синдри. Скорее с запахом прозрачной травы. Но всё же.

Было даже немного жаль, что смерть уже положила ему на плечи обе свои руки. Некоторые люди просто родились, чтобы умереть.

«Король воров»

Сказка, рассказанная Браудером Четвертым, Безземельным Королём

Полагаю, я понял какого вида историю мне нужно рассказать, так что рассказывать я буду про короля всех воров. Это старая сказка с моей родины, и она так сильно нравилась мне в детстве, что я упрашивал свою кормилицу рассказывать её едва ли не каждый второй вечер. Это почти единственное, что я помню из тех времён.

Однажды молодой и храбрый вор пробрался во дворец самого короля. Он направился было к королевской сокровищнице, когда слух его привлекло красивое пение, что звучало слаще журчания родниковой воды в жаркий день. Следуя за чарующим голосом, оказался молодой вор в покоях принцессы, прекрасной и неземной, и сразу же