Длинная цепь - Е. Емельянов

продавая на ночь своих дочерей в портовых городах. Многие презирали их за это, презирал их ранее и Риг, но не мог не отдать им должное за упрямое нежелание умирать. Нельзя быть сильно разборчивым в средствах, если хочешь выжить — теперь он понимал это лучше, чем раньше.

Они работали усердно, практически бездумно, что ещё больше роднило их в глазах Рига с безмозглыми овцами. Лишь изредка бросали они на чужаков напряжённые взгляды и что-то тихо обсуждали на своём языке, который никто, кроме них, не знал, и который никому, кроме них, не был нужен.

Единственным, кто сидел без работы, был старый капитан корабля, Мёртвый Дикарь Синдри — он предпочитал коротать время за разговорами. Вот только во время этих разговоров никого рядом с ним не было, и вскоре стало понятно, что старик разговаривает с самим кораблём. Казалось, даже его собственные люди смотрят на него как на помешанного, особенно когда тот ложился вечерами на палубу и, нежно поглаживая мокрые доски, пел им колыбельные песни. Открытого недовольства капитаном, впрочем, никто из матросов не выказывал.

Для гостей было выделено место в трюме, рядом с отшельниками, благо хоть те старались держаться от ворлингов подальше. Ближе всех к мелкоглазым вонючим оборванцам расположили Трёшку, шаура и Свейна Принеси, хотя, как выяснилось, шауру не нужно было спать вовсе. Кроватями тут служила натянутая меж корабельных балок парусина, оказавшаяся на удивление уютной, словно материнский кокон, но в первую ночь Риг все равно так и не сомкнул глаз. Опасался смерти во сне, и до рассвета прислушивался к каждому шороху, всматривался в густую темноту до боли в глазах, и лишь к середине ночи поменявшись с Кнутом в этом дозоре.

Ничего не случилось и следующей ночью. После третьего дня Риг провалился в глубокий сон, а поутру проснулся живым и здоровым, окончательно уверившись в своей безопасности, пусть даже и временной. Что бы не задумал Эйрик, плана убить его с братом по пути в Мёртвые Земли у него не было.

В каком-то смысле случилось даже противоположное. Утром второго дня, когда Риг с братом обсуждали свои планы в отдалении от прочих ворлингов, Свейн Принеси осторожно приблизился к ним, переводя взгляд своего единственного глаза то на одного, то на другого. Прервав свой разговор, оба брата стали в ответ смотреть на сына рабыни не менее пристально, но парень молчал, и видно было, что он колеблется, собирается с силами. Наконец он выпалил:

— Ваше слово, и я выброшу себя за борт, и буду плыть ко дну сколько хватит сил и мужества. Или, — он вытащил из-за пояса свой нож, при взгляде на который Кнут инстинктивно поднялся на ноги, загораживая младшего брата собой. — Или вы можете всадить этот нож мне в сердце. Сейчас, или при свидетелях, чтобы все знали, что не было совершено убийство.

— Ты хочешь, чтобы мы убили тебя? — спросил Кнут, слегка расслабляясь.

— Я хочу искупить свою вину. Не я поднял Белого Кнута на Ступени, но именно мои слова привели к тому, что ты отправился искать справедливости в солёной воде.

Первым порывом Рига было взять этот нож, и медленно вдавливать лезвие в тело Свейна, пока тот не запросит пощады. В конечном счёте, он сам об этом просил. Что ни говори, а мужчины с Севера действительно любили умирать, во всяком случае до тех пор, пока им не нужно было действительно этого делать. Даже Кнут, пальцы которого каждый раз до белизны впивались в фальшборт, стоило ему только бросить взгляд на волны под ними, живой тому пример.

Кнут снова сел на своё место, задумчиво огладил небритый подбородок. По всей видимости, сама по себе мысль убить другого человека по его просьбе казалась ему совершенно нормальной и не лишённой смысла. Риг же все свои силы прилагал на то, чтобы сохранять невозмутимое лицо и не смотреть на этих двоих как на дикарей с Белого Края. Лишить жизнь одного из людей Эйрика, слегка подправить чаши весов — довольно заманчивая идея, но Риг не дал ей воли. Вреда от мёртвых немного, но и пользы тоже никакой. Да и решать все же не ему.

— Ты желал моей смерти?

— Никогда, — с запалом ответил молодой воин. — Я сидел с тобой на вёслах, я стоял рядом под градом стрел, я жил с тобой в одной битве. Но я клянусь, что и ярл не хотел твоей смерти, и желал лишь уравнять твою цепь, снять её с тебя. Он поклялся мне в этом.

— Значит, — задумчиво заметил Кнут. — Ты желал снять мою цепь?

Свейн осёкся, растерялся так, будто ноги у него отвалились во время ходьбы. Но глубоко вздохнув, он быстро нашёлся с ответом:

— Да, так и есть.

Более он не добавил ничего. Не стал объяснять ни причины, ни как-то иначе оправдываться, просто признал и всё на этом. Хотя причины у того, кто от рабыни для всеобщих утех родился, едва ли могут быть сложными или таинственными. Все они вечно руки суют в огонь при любой возможности, рассчитывая натаскать достаточно звеньев в свою цепь, чтобы за этой цепью потом и спрятаться. Каждый такой думает, что если перетерпеть и показать себя достойным, то это заметят и оценят, а после станет лучше. Но дети рабов — всегда будут рабами, даже если дать им волю.

Кнуту, впрочем, простого признания было довольно.

— Добро, — сказал он и оттолкнул руку с ножом Свена. — Ты хотел снять чужую цепь, а снял в итоге свою, и я вижу так, что на том и свершилась справедливость. Этого довольно.

Клеветник, по всей видимости, не ожидал такого исхода, но все же медленно убрал свой нож обратно, отёр подбородок и лишь потом сказал единственное:

— Правду сказали, когда нарекли тебя Белым.

А потом ушёл и в последующие дни, считай, и не смотрел даже в их сторону.

Однако без необходимости постоянно бояться за свою жизнь Риг заскучал больше прежнего. Выполняя в детстве обязанности пастуха, он всегда интересовался, что будет с овцой, если увести её прочь от стада, завести незнакомыми ей тропами далеко от дома, бросить посреди леса. Будет ли она стоять на месте, ожидая смерти от голода или хищников? Попытается вернуться домой или бросится наутёк за вновь обретённой свободой? Маленький Риг так никогда и не удовлетворил своё любопытство — за пропавшую овцу могли и выпороть. Но всю