Стажер - Лазарь Викторович Карелин

и того же угла, тянулись наискосок к противоположному. Это были люди, соседи, пересекавшие двор. Солнце повыше — соседи делались покороче. Совсем заспался — соседи становились почти круглыми, не шли, а катились. А если все на свете проспал, то теней на потолке уже не было — по делам разошлись.

Свой потолок Саша любил. Интересно было угадывать, чья да чья тень. Он и угадывал. Эта тень соседки Вали. Плывет. А это заковыляла старая дворничиха, припадая и тенью на обе ноги. А это две молоденькие девчушки пробежали, чиркнув по потолку, как пескарики в мелкой воде.

Потолок, в который смотрел сейчас Саша, чужие демонстрировал ему тени, из незнакомой жизни. И тени эти были зыбкими, неточными, двигались на длинных, подгибающихся ногах, словно приплясывая, будто подхохатывая над кем-то, глумясь над кем-то. Потолок навис низко, и тени лезли своими ломкими конечностями в глаза.

Саша отвернулся, еще ничего не поняв и не вспомнив. Просто отвернулся от этих плясунов на потолке, которые его обозлили. Саша приподнялся на локтях и увидел себя. Почудилось, что это не он, что это не с ним все происходит. Он так на себя никогда не взглядывал, так себя никогда не рассматривал, не был так наг перед собой. Почудилось и отчудилось.

Он вспомнил…

Вчера это началось. Вчера что-то кончилось и что-то началось.

Каждый день что-то кончается и что-то начинается. Но не каждый день так. Есть рубежи, есть стеночки, которые переступаешь или за которые не пускают. Есть обходы, есть зигзаги. Кажется, есть еще и тупики. В жизни нашей всякое понагорожено и каких только нет дорог и объездов. И даже светофоры в жизни нашей имеются. Красные, желтые, зеленые. Они вспыхивают, мигают. Впрочем, их можно не заметить. И тогда нас останавливает свисток регулировщика. Именно так, регулировщика. Он есть в каждом из нас — этот регулировщик со свистком у губ. Впрочем, и наши регулировщики не всегда все замечают. А бывают и придирами, бывают просто вздорными существами. Но на них есть управа, для них есть всеобщий наш начальник — наша Совесть. Она всему в нас начальник. Нет, не начальник, а начало. Начало и конец.

Когда избывает в нас совесть, избываем и мы. Мы бережем сердце, зубы, легкие, нервишки свои бережем. А сберегать надо совесть. Ей, мы думаем, нет износа. Мы ошибаемся. Совесть изнашивается.

Вчера он уехал от Кати, он покинул этот поселок Дозоры, где и ныне шел дозор, этот извечный спрос друг с друга, и уехал от Кати и всю дорогу ехал от Кати, пребывая в дозоре и с ней, и с самим собой.

Она не удержала его. Она не пустила его за свою стеночку. Она усомнилась в нем. От нее холодом повеяло. «Холодно стало… Ты остаешься?..» Она посчитала его чужим и легко отпускала его, без сожаления.

Ну и пусть! Нет, он не остался с теми, кто его звал, он уехал. Не нужны ему эти Дозоры и эта девочка в них. У нее была своя жизнь, но ведь и у него была своя жизнь.

У первой телефонной будки он остановился и позвонил Светлане. Она была дома, и она ему обрадовалась. Она ждала его, оказывается, заждалась его, оказывается. Она велела ему пришпорить коня. Да, да, у него была Светлана, эта женщина, от которой кружилась голова, от одного только ее голоса начинала кружиться, от этих ее в дыхание вплетенных слов: «Это ты, милый?.. Как хорошо, что ты позвонил… Ты — где?..»

Он погнал свой автомобильчик, он пришпорил его, зачем-то все покрикивая: «Ну и пусть! Ну и пусть!»

Светлана была не одна. Если она и ждала его, то ждала его не в одиночестве.

Она сразу об этом и объявила, распахнув перед ним дверь:

— А я не одна!

Да он уже и понял это: шум и гам просто хлынул ему навстречу.

— С кем ты? Что это ты? — Он уставился на нее, еще не умея понять, что она пьяна. Он мчался к ней, он ждал этого мига, когда отворит она дверь, когда приникнет к нему, когда закружит его своим шепотом. Он ждал, что она поможет ему позабыть обиду. Он даже поверил, что счастлив, когда звонил ей только что. Или не от счастья закружилась у него голова, не от предвкушения счастья? Но вот она перед ним. Как ни гнал он своего коня, он опоздал. И он смотрел в ее с поплывшим гримом лицо и чувствовал, как печаль забирается в него, как раздирает ему душу печаль.

Светлана догадалась, что он растерян и подавлен. Пьяные женщины не глупеют, они даже умнеют, особенно угадливыми становятся, но почти всегда покидает их доброта, уступая место какой-то каверзности.

— Что — нельзя?! Запрещаешь?! — Она заговорила громко, чтобы ее услышали, чтобы их разговор в коридоре стал бы разговором для всех. — А вот, Сашенька! А вот, Трофимов ты мой за номером два, привыкай! Я не игрушечка, знаешь ли, как некоторые думают! Я сама себе босс! Хватит, набегалась! Пусть другие побегают! Пошли, представлю тебя обществу! — Она взяла его за руку, качнувшись, потянула за собой. Он мог бы не пойти, вырвать руку, мог бы повернуться — и за порог. Но ему жаль ее стало. И печаль сковала его. Такой тяжкой печали он не знавал.

Светлана ввела его в комнату — в этот гомон людской. Она крикнула, присмиряя своих гостей:

— Вот, прошу любить и жаловать! Александр Трофимов-второй! Правда, похож?! — И свободной рукой повела в сторону портрета Александра Александровича.

Сперва тихо стало, все смолкли, потом тишина взорвалась. Какой-то всеобщий разинулся рот, чтобы прокричать приветствие Саше. Улыбающийся, ухмыляющийся, влажногубый рот. Что за персонажи? Света в комнате хватало — смотри, разглядывай. Саша уставился в эти рты, в этот рот, в эти лица, в это всеобщее весело-глумливое лицо. Кто такие? Он не мог их понять. Все это было похоже на какой-то маскарад, хотя никаких особенных одежд на них не было. Обычные пестрые тряпки. У женщин своя пестрота, у мужчин своя. Ну разве что иностранные только тряпки. Но ведь и он был во всем иностранном. Что же, и он был, как и они, из маскарада? Саша прислушался, про что ему кричат. Сперва все слова слились для него в этом едином рте. Теперь он стал различать их, слеплять в фразы. О нем шел крик, его обсуждали, одобряли и высмеивали:

— Молоденький, пригоженький!

— Светик, почем брала?

— Да, престижная вещь, нынче молодых только и носят!

— Светик, махнем на