Стажер - Лазарь Викторович Карелин

миленький, ну давай забудем про вчерашнее. А? — Она и печалилась и улыбалась. Она взяла его за руку. — Пошли, мои туристы выползли. Галиночка, спасибо тебе. — Она протянула буфетчице деньги, сказала дружески: — Слышь, не влюбляйся в молодых парней! Трудно с ними!

— А и мы с тобой не старые! — Буфетчица подбоченилась, расцвела улыбкой. — Ты с ним поласковее, Светлана, поласковее! Мужики до старости дети! А этот…

Опять вела она его за руку через весь холл, и ей нравилось вести его, как маленького, ей нравилось, что на них смотрят. Но для Саши этот проход был мукой. Только и радовало, что все ближе дверь, которая выпустит его на волю. Зря он примчался сюда. Зря этот разговор затеял. Все зря! Все кончилось, и все наново начиналось. Но наново — как? Он про это не знал. Про это не думалось. Ни о чем сейчас не думалось, вернее, не додумывалось. Только про дверь додумывалось, подсчитывались до нее шаги.

И уже тянулись к Светлане со всех сторон ее иностранцы, улыбчиво-зубастые, нарядные, радостно возбужденные и какие-то без возраста, что женщины, что мужчины. У них был праздник на душе, для праздника они сюда и прилетели-прикатили, чтобы длить этот праздник, и собирались сейчас в древний Успенский собор. Соприсутствие бога, вишь, им понадобилось для праздника.

Саша толкнул дверь, втолкнул себя в дверь, но она медленно подалась, усмиряя его, обезволивая.

— Не исчезай, — сказала Светлана. Дверь начала закрываться, и Светлана заторопилась, перешла на скороговорку: — Мы помирились, так ведь? Миленький, это и есть селявишка! Простим друг дружке! Слышишь? — Дверь затворилась. — Звони, я буду ждать! — крикнула Светлана через стекло, и повернулась, и пошла к своим иностранцам, к своим туристам, с радостной поспешностью переключаясь на них.

12

Александр Александрович неизменно приходил в хорошее настроение, когда в ателье появлялся Саша. Вот тут и начиналась у них работа под веселый разговор. У старшего все начинало ладиться, а от младшего, собственно, работа и не требовалась. Александру Александровичу не важно было, что Саша делал и как. Важно было, что он рядом, что голос его звучит, что тесно становится в ателье от его сильных плеч. Старший не уставал подмечать в младшем трофимовские черточки, выискивал их, придумывал даже, себя, себя отыскивал в парне, молодость свою. Появлялся Саша, и с ним появлялись еще двое: тот, кем смолоду был, и тот, кем быть еще сможешь. Не сам, а в нем. Юность твоя входила, и надежда твоя входила. Вот когда начал понимать Александр Александрович смысл отцовства и радость отцовства. Всю жизнь страшился семьи, свободу берег, для себя жил, думал, что умный, а вышло, что сглупил, капитально сглупил. Спасибо, что племянник на старости лет выискался. Спасибо, что парень что надо. Не сын, так хоть племянник, родная все ж таки кровь. Спасибо, спасибо. Спас бог!

Еще только ставил свой красный автомобильчик на противоположной стороне улицы Саша, еще только, выбравшись из машины, разминался, потягивался, оглядывался по сторонам, где гудело все, сотрясалось и возносилось, а уже хорошее настроение приходило к Александру Александровичу, сменяя любое прочее, пусть даже самое хмурое. И он, встав в окне, глядел неотрывно, бросив все дела, как идет Саша через улицу, статный, самоуверенный, неспешный в походочке. Любо было смотреть на парня.

Вот он — Сашуня! Припарковался, с ходу въехав в арку уже покинутого жильцами дома, рывком тормознув. Что это с ним? Дверцей хлопнул, как хлыстом коня по ребрам огрел. Любимого коня. И зашагал стремительно, но шатко как-то. Что это с ним?

Александр Александрович приник к окну. Пыль на стекле мешала ему вглядеться в Сашу, он был не в фокусе. Но одно было ясно, что он был и не в духе. Нынче опять дома не ночевал. Что ж, все как задумано. Что ж, проходит парень свои университеты у женщины. И у какой женщины! Ладно, чего там, для него не жаль. Не жаль, а? Ну, если и жаль, так самую малость, без чего — без сожаления этого — ничто ценное и не дарится. Но что с парнем? Идет, как слепой. Машины прут, самосвал, хрипя, на задние колеса сел, а он и не глянул. И когда шофер на него заорал — и тогда не глянул. Так задумался? С чего бы?

Но вот звякнул всполошно старый колокольчик, и Саша переступил порог. Теперь он был в фокусе. И теперь, посмотрев на него, Александр Александрович встревожился. Уж лица-то он читать умел. Он смятение прочел на Сашином лице, обиду прочел, затаенность, даже злость, которые были чужды Саше. Все это молодыми шрамами, ну царапинами, обозначилось на лице. Казалось, эти шрамы и царапины еще кровоточат. Потом они заживут, вскоре они заживут, затянутся, но и останутся. Так приходит возмужание? Так метит жизнь вехи своего опыта? Не слишком ли много шрамов за одну ночь?

— Ты от Светланы? — напрямик спросил Александр Александрович.

— От Светланы, — напрямик ответил Саша.

— Что-нибудь случилось? Повздорили?

Саша замкнулся. Тот шрам, который пометил на его лице замкнутость, явственней обозначился. Ну, пусть не шрам, пусть тень только от напрягшихся губ, но не было ведь этой тени еще вчера. Не выспался, выпил, не выбрит вот — тень от этого? Может быть, может быть. А молчит почему?

— Да, она с характером, — сказал Александр Александрович, подталкивая Сашу на ответ. — Тебе трудно с ней?

— Нормально. — Саша не желал отвечать. Напротив, он спрашивать собрался: — А тебе легко с ней? Только честно, честно.

Гляди, чего захотел: честного разговора!

— Я давно уже не мальчик, Саша, — сказал Александр Александрович. — И забудем обо мне в ее жизни, забудем. Ведь уговорились вроде.

— Забудем… — Саша вслушался в отлетевший звук, повторил, будто взвешивая: — За-бу-дем…

— Ну-ка, встань к экрану, — сказал Александр Александрович. — Встань, встань, сфотографирую тебя.

— Зачем?

— Поменялся, повзрослел. — Александр Александрович включил свет, приник к павильонной камере, надвинулся на Сашу зрачком объектива.

— Улыбаться не надо? — спросил Саша.

— Ничего не трогай. Будь, какой есть.

— Зачем?

— На память. Снимаю! — Александр Александрович щелкнул затвором. — Когда-нибудь поглядишь на себя и вспомнишь.

— Что?

— А вот то, про что не рассказываешь. И то, как научился не рассказывать. Веха. — Александр Александрович нырнул за темную занавеску, прикрывавшую вход в лабораторию, и вынырнул, держа в руке электрическую бритву. — На, побрейся. И поезжай домой. Отоспись. Ты нынче не работник.

— Нет, я спать не хочу. — Он включил бритву, встал перед зеркалом, посмотрел на себя. Он показался себе испуганным. Как это — испуганным? А вот когда глаза на себя трудно